Как следует из т.н. «Сирийской легенды об Александре» (614 или 630 гг.), последний великими вратами из латуни и железа перекрыл перевал к северу от Армении, дабы не допустить вторжения гуннов и их царей Гога и Магога, однако в судный день им суждено преодолеть и эту преграду. Из неё этот сюжет заимствует Коран (нач.–сер. VII в.), в котором царь Зу-ль-Карнайн громадной стеной предупреждает нашествие племён Йаджуджа и Маджуджа, которые вернутся перед концом света. Идея ворот или стены, посредством которой Александр огородил мир от вторжения кочевников, далее только развивается, попадая и в роман Псевдо-Каллисфена. (А вот стена в известном фэнтези, защищающая от всяких ужасов с севера некие семь королевств, с этой никак не связана, и вдохновлена иным: валом Адриана.)

Наконец, пишет Дж. Бойль (1979), Гог и Магог, которых прежде уже видели во всяком успешном захватчике из степей, в XIII в. «равно ожидаемо и логично, были отождествлены с монголами». Их вторжение многие полагали тем самым обещанным концом света, а другое наименование этого народа, «татары», читали как «тартары», вспоминая греческий миф. Сами они эту репутацию только приветствовали: так, сообщает Гетум, в неких «историях татар», похоже, утверждалось, что монголы — это именно те, кого в своё время Александр запер; но они выбрались.

Подобное сочинение о давно обещанном противостоянии само собой разумеющимся предполагает рассуждение на тему «кто бы кого». Некоторые, конечно, тут же возразят против самой возможности мышления, называемого контрфактным, обратившись к известной присказке «история не терпит сослагательного наклонения». На это, однако, следует сурово заметить, что оная повторяется исключительно глупцами, поверившими в своё время проходимцу, который явно не имел ровным счётом никакого отношения к исторической науке, в действительности подобный принцип нимало не уважающей.

Ведь уже «отец истории» пространно рассуждал о том, что бы случилось, «если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу». Тогда, уверен Геродот, «флот варваров стал бы захватывать город за городом» и даже «лакедемоняне … после героического сопротивления всё-таки пали бы доблестной смертью … [или же] им пришлось бы еще раньше сдаться на милость Ксеркса»; в итоге вся «Эллада оказалась бы под игом персов». Вот и П. Крентц (2010), заметив, что «игра в „что, если?“» восходит к Геродоту, всю 9 главу своей монографии, целиком посвящённой битве при Марафоне, рассуждает о возможных последствиях поражения при ней греков.

В то же время Титу Ливию приходит в голову нечто очень похожее на то, что и нам: ему тоже «хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром», при этом историку, разумеется, хочется верить, что «Александр … не смог бы сокрушить римскую мощь».

Так оказывается, что подобные рассуждения — отнюдь не прерогатива интеллектуального большинства из среды поклонников сугубо военного аспекта истории. Впрочем, физическое противостояние, учитывая контекст всего нашего исследования, было бы в таком конфликте далеко не основным: его бы далеко затмила борьба на совсем другом, метафизическом уровне, в котором оригинал бился бы с собственным отражением, злым хиральным двойником, причудливо искажённым кривым зеркалом времён.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 18/18 ⤴️