Согласно таким сочувствующим феминизму исследователям, как Мария Гимбутас (1974), Европа во времена неолита, эту эпоху детства человечества, представляла собой Золотой век: это идеальное общество было матриархальным, т.е. управлялось женщинами, но при этом сугубо равноправным, а также ни в каком виде не ведало категории войны, ведя исключительно мирную оседлую и земледельческую жизнь. Всё изменилось с нашествием агрессивных, пышущих тестостероном индоевропейцев-кочевников, которые повергли в прах эту славную буколику, втоптав её в ничто копытами своих коней и принеся насилие, иерархию и патриархат.

Такая вот очередная версия потерянного рая, которая в первую очередь эксплуатирует посконный страх человека цивилизации перед набегами кочевников. Правда, помимо своеобразного комплекса неполноценности, построение это не имеет под собой никаких оснований: согласно С. Блюнделл (1995), «свидетельств [в его пользу] просто не существует», отчего нельзя и «доказать, что матриархат когда-либо существовал как историческая реальность». 

Так, например, вокабуляр индоевропейцев указывает на то, что земледелие им было известно, пусть и имело куда меньшее значение, нежели явления, связанные с кочевой жизнью; более того, добавляет А. И. Зайцев (2005 [1977?]), они «практиковали пахотное земледелие», а «эта форма … всегда находится в руках мужчин». Впрочем, на эту тему мы уже очень подробно говорили. 

В наши дни в вышеизложенную версию событий верят те, кто ничего иного не слышал, а также приверженцы двух, казалось бы, непримиримо враждебных лагерей: феминистки — по понятным причинам, — а также неоязычники «арийского» толку — поскольку, как замечает Д. Гершенсон (1991) вся концепция представляет собой своеобразный огрызок и переосмысление расовых теорий нач. XX в.
 
Более того, в противопоставлении, которое выводит Гимбутас, архаическое мышление совсем по-иному, нежели сейчас, распределило бы плохих парней и хороших, во все времена предпочитая кочевую жизнь оседлости: если первая означала вольницу во всех смыслах, то другой они всячески избегали; в частности, согласно Дж. Скотту (2020 [2017]) «не существует причин, по которым собиратель … решил бы перейти к земледелию, если его не вынуждают … некие формы насилия»: всё это также было отдельно исследовано. 

Впрочем, если говорить конкретно о земледелии, то с женщинами его архаическая мысль действительно связывала — вот только отнюдь не в положительном ключе. Народные ощущение по поводу того, как оно появилось, популярно излагает, скажем, школьный учебник по истории для 5 класса А. А. Вигасина (2006): «Занимаясь собирательством, женщины заметили, что упавшие в землю зерна … дают всходы», после чего «люди стали специально сеять зерно в разрыхленную почву». Правильнее сказать, что коллективная память, судя по всему, верила, что именно женщины хранили зерно, которое приносили охотники-собиратели, а затем по воле случая оно у них проросло — так, мол, и возникло к великому горю людей земледелие, и в рождении этого великого зла, собственно, женщин и обвинили. 

Так родились мифы о вредоносной виновнице страданий всего человечества, присутствующие у многих народов. Самый популярный известен из Гесиода, происходившего из крестьян, который не понаслышке знал, на сколь тяжкую жизнь людей обрекло новое открытие: вот чем, возможно, и была вызвана крайне присущая ему неприязнь в отношении прекрасного пола. Его он характеризует как «женщин губительный род», считая, что «нам на великое горе они меж мужчин обитают … в бедности горькой не спутницы — спутницы только в богатстве … [трутням подобно] пожинают чужие труды в ненасытный желудок». Поэт предупреждает: «Ум тебе женщина вскружит и живо амбары очистит. Верит поистине вору ночному, кто женщине верит!»

«Мужчина номад, а женщина оседла?», 1/6 ➡️