Про матный билингвизм. Часть первая.

Мне четыре и я топаю вслед за бабушкой и ее подругой. У кого-то из них, конкретно не помню, вылетает бранное слово. Я его тут же подхватываю, как и случайно забытую накануне мамину помаду. Также неумело, как я размазывала помаду по губам, я неумело, мимо контекста, еле слышно начинаю повторять новое словцо. Смысл неясен. Некоторые ругательства мой маленький мозг к тому времени уже фиксировал и осмысливал, типа «нахлебник», тот, кто сидит на чужом хлебе. «Альфонс» сводил меня с ума: мне нравилось его звучание, но никак не удавалось разгадать значение. Мне никогда не приходило в голову спросить про значения слов самих взрослых, видимо по тем эмоциям, которые окружали слова, я догадывалась, что 1. вряд ли мне их объяснят; 2. еще и отругают за повторение.

Новое слово жгло не только мозг, но и язык так, что я начала повторять его вслух. Мои опекунши тут же повернулись ко мне. На лицах немой ужас, улетучившийся за доли секунд. Времени на раскачку нет, мы все-таки в людном месте, поэтому бабушка начинает бранить меня за их бранное слово. Я же, понимая, что больше мне такой возможности не представится и, что у меня вот-вот отберут не предназначавшийся мне лексический подарок, начинаю его повторять быстрее и громче. Видимо, чтобы запомнить и потом размышлять на тему, как связаны «прости» и неведомая «тутка».

К 4 годам у Камилы уже явно был сформирован интерес к словообразованию в родном языке (L1). Ужас на лицах опекунш становится отправной точкой к тому, чтобы мат в родном языке превратился в эмоционально заряженный элемент на всю жизнь. Сцена с повторением наглядно показывает, как формируется эмоциональный языковой код: запрет, высокая эмоциональная энергия, страх потерять новый инструмент. Иными словами, опыт отпечатался на нервной системе и стал влиять на использование мата в L1. Добавим сюда культурное табу вокруг мата, особенно, если ты девочка, особенно, если хочешь звучать умной, а не как гопник из соседнего подъезда. Мату пришлось сказать «пока».

А вот с L2 (английским) все было иначе. Никаких культурных запретов, ибо меня в среде L1 все равно никто бы не понял, а стыдиться попросту было не перед кем. К тому же все, абсолютно все, начиная с простой поп-песни и заканчивая каким-нибудь мемом, сопровождалось словом из четырех букв f**k, как будто других матов в английском нет, есть, и я очень скоро приступила к их изучению, но вот ругаться, кроме как с воображаемыми собеседниками (особенно поначалу), мне было не с кем. При этом на L2 у меня формировалась отдельная языковая личность. Она была совершенно отличной от личности L1: более наглой и развязной, смело шутила, прибегая к игре слов и каламбурам, не боялась высказывать свое мнение. В общем L2 стал площадкой для языковых экспериментов, на которые в L1 я не решалась.

Камила была сильно скромнее и неувереннее в сравнении с Kamila. Если экзамен проходил на русском, то препод просил меня говорить погромче, а на английском — махал руками, чтобы я убавила звук.

Однако L2 в отличии от L1 не подарил мне детских опытов с застывшим ужасом на лицах взрослых при упоминании fuck и the like, и, соответственно, у него просто не было шансов стать настолько же эмоционально реактивным, как и L1. Почему? — потому что язык, выученный позже и вне эмоционально насыщенной среды, остается инструментом, но не эмоциональным триггером.

Продолжение.

Фото: Jonathan Cooper.

Еще по теме:
Про билингвизм.
Про ругательства.
Про модные слова.
Про языковую адаптацию.
#лингвистика@hallogermans
Зай, лайк не забудь ❤️‍🔥.