Знание истинной цифры поддержки войны в России стало чем-то запредельно вожделенным, обсессией. Невозможность узнать из-за полного разрушения государством всех институтов, занимавшихся общественным мнением, приводит к тому, что разум цепляется за любые косвенные проявления такой информации, даже если это пропагандистские сводки.

Представление о цифре начинает обрастать своей мифологией, отражающей безысходность, например, в недавно вышедшем тексте Медузы, где авторы пытались выяснить, что россияне думают о войне. Ремарка о том, что это не социологическое исследование, предшествует заявлению, что 8 из 10 поддерживают военные действия. Мало того, что это манипулятивно: текст как будто бы хочет поговорить с нами об истинном положении дел, получается поговорить лишь об отражении авторов. Текст Медузы предлагает в лучшем случае форму солидаризации, почвы для эмпатии с теми, кто согласен с военными действиями, путем объяснения причин – страха и разных его форм. Мне не кажется, что солидаризация на такой почве уместна, более того, она помогает режиму распространять ровно то, что он хочет: что "все поддерживают войну".

Но нет никаких "всех". Нарратив, подкрепленный только такими (как в тексте Медузы) примерами, создает ощущение тотальности, в данном случае безысходности. И это возвращает к Беньямину, потому что это ровно то мышление, механическое и абсолютное, как "нож в спину", объявляет преждевременное поражение, в то время как каждый момент в отдельности меняет многое для людей в него вовлеченных. Каждый спасенный человек ценен.

Вожделение цифры поддержки войны управляет нашим отчаянием и надеждой, как будто бы она должна разрешить наши внутренние дилеммы подобно мессии, который установит, как оно на самом деле, кто победит, а кто проиграет. Это может стать бегством от ответственности. Подсмотрел у Ребекки Солнит: "надежда – это принятие неизвестного и непознаваемого, альтернатива уверенности как оптимистов, так и пессимистов. Оптимисты думают, что все будет хорошо без их участия; пессимисты, что без их участия все, наоборот, будет плохо; обе стороны тем самым извиняют себя от действий".

Вспомнил фрагмент из "Радуги тяготения" Пинчона, где статистик Роджер не мог объяснить остальным, как зная общее распределение падения V-бомб по Лондону, он не может сказать более ничего определенного – куда именно упадет бомба.

Роджер пытался объяснить ей статистику V-бомб: разницу между распределением — с высоты ангельского полета — по карте Англии и собственными их шансами, как они видятся отсюда, снизу. Джессика почти поняла: до нее почти дошло его уравнение Пуассона, однако связать их она не может — сопоставить свою натужную спокойную повседневность с чистыми цифрами и ни то ни другое не терять из виду. Кусочки постоянно вскальзывают и выскальзывают.

— Почему твое уравнение только для ангелов, Роджер? Почему мы тут, внизу, ничего не можем? Разве не бывает уравнения и для нас, чтобы мы нашли место понадежнее?

— Почему меня окружают, — сегодня говорит его обычное всепонимающее «я», — статистические неучи? Нет никакого способа, милая, — во всяком случае, пока средняя плотность ударов постоянна. Стрелман этого даже не понимает.

Ракеты и впрямь распределяются по Лондону так, как предсказывает уравнение Пуассона. По мере того как поступают данные, Роджер все больше смахивает на пророка. Публика из Отдела Пси смотрит ему вслед в коридорах. Это не предвидение, хочется ему объявить в кафетерии или еще где… разве когда-нибудь притворялся я тем, кем не был? я всего-навсего сую цифры в хорошо известное уравнение, можете глянуть в учебнике и сами сделать…