Познавая Иорданию

Верховный шейх Бану Сахр, Мискаль аль-Файез (ок. 1880–1967)

Иорданский мульт в духе Масяни и Adult Swim? Часть 2.

🎯 Фишки
Главный плюс данного мульта — это тщательная проработка сценария и внимание к деталям (Амман в мульте — реальный). Угадать концовку всегда практически невозможно, а каждая серия удивляет градусом абсурда и количеством культурных отсылок (от Крёстного отца и Терминатора до Марвел и Лейлы и волка). Сюжет обычно строится на реалиях, знакомых всем: проблемы с работой, нищенская зарплата, коррупция, неравенство. Тут есть и боль от сдачи тауджихи (местный аналог ЕГЭ), и курение под табличкой «Курить запрещено» (а мы говорили вам с Антоном), и ирония о проблемах с водой в Иордании. Единственное, что не увидел, — это чтобы Авад и Джабер курили кальян, но я и посмотрел-то далеко не всё.

Но самое главное — это, конечно, какой-то запредельный уровень сатиры. Шутят про все и про всех: местных и мировых политиков; купленные конкурсы и шоу; лицемерие тех, кто за патриархальные ценности (с одними ты — праведник, с другими готов выпить ящик пива); тупые запреты и социальные нормы (например, порицание Хэллоуина); тупые клише из фильмов и сериалов; арабскую весну, реакцию властей и курс на её замалчивание; тему однополой любви (мужик звонит на радио и признаётся в чувствах к другому мужику, Авад с Джабером на полной скорости чуть не врезаются от шока); социальное неравенство и безработицу. Всё это приправлено щедрыми порциями уличного сленга и жаргона.

📉 Подъём и спад
На YouTube мульт разрывал с 2011 по 2013 год. Эпизоды выходили чуть ли не каждую неделю и по своим временам собирали неплохие просмотры. Конечно, по уровню жёсткости к Робоцыпу, Южному парку или чему-то подобному с Adult Swim мульт близко не подбирался, но безбашенный юмор и удивительное попадание в реалии делали его реально крутым, полезным и востребованным проектом. Однако уже к 2014 году серии стали как-то преснее, а социальная сатира уступила место комедии положений. Вот пример: Джабер в образе Санты застревает в дымоходе, а в это время Авад разжигает камин — как же смешно и свежо.

То ли у авторов, начали заканчиваться идеи, то ли они просто устали, то ли власти или культура отмены заставили их сбавить градус. После 2015 года на YouTube вышло всего пару эпизодов, а сам видеохостинг в поиске мульт, порой, и не выдаст, если допустить хоть одну ошибку в названии. В этот период права на мульт, похоже, купил арабский стриминг Shahid (MBC). Там сейчас лежит целый сезон, но посмотреть его я не смог. Поэтому стал ли он такой же пушкой, как Объяснялкины на Кинопоиске, или желание сделать коммерческий продукт убило всю соль мульта, я без понятия.

📌 Почему это важно
Мульт Аля раси — это пример того, как в арабском мире интернет-мульт мог быть социальным, дерзким, честным и современным. Сейчас вряд ли кто-то рискнул бы снимать про такое. Проект показывал реальную жизнь и смеялся с реальных проблем, что делало его понятным и близким для иорданцев, да и арабов в целом, хотя некоторые гэги легко считываются и российским зрителем. Мульт был реально топовым для своего времени, пусть стилистика делала его скорее рассчитанным на нишевую интернет-аудиторию. Он был взрослым и уникальным.

Когда Авада укусила муравьиха он сказал, что теперь станет не простым, а «другим насекомым». И вот это желание быть «другим» в своём медиапространстве, наверное, и отличало мульт, делая его таким запоминающимся. И да, Аля раси запомнили и любят до сих пор. Мне его показал иорданец. Я в ответ показал Масяню и Летучую мышцу в моём карявом переводе. Теперь мы оба знаем, на чём росло интернет-поколение в наших странах.

Иорданский мульт в духе Масяни и Adult Swim? Часть 1.

Стёб над патриархальными ценностями, заигрывание с темой однополой любви, издёвки над глянцевыми историями успеха, троллинг мамкиных Че Гевар и шутки про водный кризис... Всё это в упаковке с нарочито кривоватой флеш-анимацией, исследованием реальных проблем современного урбанизированного общества, тоннами дерзкого, переходящего в абсурд юмора и социальной сатиры кажется без запретных тем. И это далеко не всё!

Звучит как анонс какого-то проекта с Adult Swim или как описание отечественных интернет-мультов из нулевых или ранних 2010-х типа Масяни, Школы 13, Летучей мышцы и работ Фёдора Комикса. Но нет. Перед нами — иорданский мульт, на иорданском диалекте, от иорданской студии, которая в разгар Арабской весны не стеснялась полоскать Мубарака. Да, в Иордании тоже есть своя анимация. И да, такое явно могло родиться только тогда, в эпоху свободного и глобального интернета.

Кто притащил сюда Арабскую весну?! С сегодняшнего дня предупреждаю: у нас три времени года — осень, осень и осень.

📜 Что за мульт?
Мульт называется Аля раси (что-то вроде «Ладно!», «Да без проблем!»). Это проект студии Харабиш («Каракули»), которая появилась сначала просто как тусовка друзей-аниматоров в 2005 году, а потом из стартапа переросла в крупную студию, но с самого начала ориентировалась полностью на интернет-аудиторию. Первые выпуски Аля раси начали выходить ещё в 2007–2008 годах, а на YouTube их грузили с января 2011 и где-то до октября 2015 года.

Аля раси — это набор коротких историй-скетчей на 2-3 минуты, в которых доводятся до абсурда и высмеиваются «повседневные явления арабской улицы»: безработица, коррупция, социальное неравенство, лицемерие, «пороки общества», поведение в сети и многое другое. Главного героя зовут Авад Абу Шифа (кунья переводится примерно как «Губастый»). Это вечно небритый, со шрамами, грубым голосом и огромными ушами, слегка неудачливый житель депрессивного района Аммана — Джабаль аль-Марих (местный аналог Уралмаша или Чертаново). Он предстаёт в разных образах и постоянно попадает в идиотские ситуации, и на этом строится весь сюжет.

То он — саксонец, то ловелас, встречающийся с девушкой без никаха, то учитель, которого боятся ученики, то шейх племени Каванис (хотя к нему отношения не имеет) в образе Дона Корлеоне. В одной из серий он от укуса муравьихи превращается в человека-муравья, становится весь из себя супергерой, но потом его опрыскивает спреем от насекомых родная мать.

[Мама!] Ты же меня вырастила насекомым (намёк на образ маленького человека), но вот ты сама же меня и опрыскала!

Да, сюжетной аркой тут и не пахнет. Единственная сквозная линия — это слабость Авада к девушкам, из-за которой он стабильно вляпывается в проблемы. Вот он пытается подкатить к девушкам, но сталкивается с их мачо-братьями. Вот тайно встречается с девушкой ночью, но, когда их палят, толкает её с одного из амманских холмов. А вот он уже сидит на странице бывшей в Facebook, и, узнав, что она ушла от него к качку, сам идёт в зал, пока та выходит за качка замуж.

Помимо Авада есть ещё Джабер Каванис («Желудки» или «Нутро»; да, это в его племени Авад стал шейхом). Это туповатый качок в палёной шапке «Buma». Весьма стереотипный типаж для Ближнего Востока в принципе и весьма частый образ напарника в таких мультах (нет, не к нему ушла девушка Авада). Он может выступать как давний друг Авада, который готов сопровождать его где угодно и попадать в передряги, либо просто как чел с улицы. Например, в эпизоде, где Авад пошёл в спортзал, Джабер был «коучем», который его видит впервые и мотивирует лишь для того, чтобы слить его на соревнованиях с чемпионом мира.

Поговорим про «большую иорданскую семью». Часть 3.

Как хашимитская концепция власти менялась и по-разному учитывала племена?

Модель централизованного национального государства в Иордании так и не удалось реализовать. Напротив, параллельные структуры власти, основанные на племенной лояльности и патримониализме, лишь усилились. С 1950-х годов в племенной элите складывалась концепция «приобретённых прав» (الحقوق المكتسبة), расцвет которой случился после Первой интифады (1987–1991) в ответ на рост политической субъектности палестинцев. Это набор неформализованных, но укоренённых привилегий для племён с Восточного берега Иордана, полученных ими якобы в награду за лояльность режиму.

Хотя Конституция Иордании гарантирует равенство, «приобретённые права» включают привилегии при трудоустройстве, в вопросах социальных выплат, пенсий и т.д. В ответ, палестинцы продвигают контрнарратив «уменьшенных прав» (الحقوق المنقوصة) – термин, отражающий чувство политической и институциональной дискриминации. Обе концепции составляют одну из основных тем политического дискурса в Иордании, вызывая вопросы о том, что являет собой иорданская «национальная идентичность» и насколько легитимен режим.

В целом, модель «большой иорданской семьи», которая, казалось бы, выглядит как патриархальная концепция власти и архаичный общественный договор, оказалась более применимой для иорданского контекста, чем импортированная модель централизованного национального государства. Но почему? Прежде всего потому, что модель семьи воспроизводится, по сути, в каждой из социальных групп – от семейной до национальной.

Политика в Иордании – это продолжение домашних, семейных и племенных практик. Исследователи называют это «домашней политикой» (house politics): свои голосуют за своих, назначают своих, помогают своим, но и «народные избранники» должны заботиться о своём электорате так же, как хозяин заботится о гостях. Кадровые назначения и распределение ресурсов часто происходят внутри патронно-клиентских сетей, а семейные связи, васта и лояльность остаются ключевыми механизмами доступа к публичным ресурсам.

С другой стороны, концепция «большой иорданской семьи» хоть и привела племенную элиту в политику, но сделала их клиентами режима. С постепенной бюрократизацией и включением племён в государственные структуры как исполнителей определённых функций (например, племена как поставщики кадров для силовых ведомств и гражданской службы) пришла эрозия традиционного авторитета шейхов, у которых выбили почву из-под ног.

Раньше их статус шейха определялся личным авторитетом, харизмой и карамом, рассматриваемым как перформативный акт. Нужно было уметь накормить так пышно, что статус гостя, каким бы высоким он ни был, поглощался, доказывая могущество хозяина. Сегодня отели коммерциализировали карам, а шейхи (!) вынуждены звонить в доставку, чтобы заказать мансаф и устроить традиционный обед [Shryock, Howell, P. 261].

Государство сегодня номинально поощряет сохранение определённой степени локальной автономии, но в искренность этого верится с трудом. Однако есть и другая проблема: часто мы видим, что эта автономия уже не так уж нужна шейхам. Они сами стремятся поближе к кормушке и ориентируются на государство; их функции всё чаще сводятся к роли посредников и исполнителей. Шейх всё меньше влияет на племена, самоосознание которых слабеет в условиях урбанизации и постмодернистских реалий XXI века. Сегодня не харизма или карам, а должность являются показателем статуса. А племя – это во многом часть социальной инфраструктуры государства, ориентированная не на самоуправление, а на служение и управляемую мобилизацию.

Исключения, конечно, бывают. Но поразительно, как чётко в истории арабских племён не раз повторялась закономерность: чем больше элита полагалась на государственные ресурсы, тем меньше оставалась от «настоящего» племенного лидерства. Титулы становились суррогатом утраченной автономии. Примерно так было с племенем Аль Фадль в Бадии и Джазире в XIV–XVI веках. Но об этом как-нибудь в другой раз.

1) Король Абдалла II осматривает завершающий этап реставрации копии минбара Салах ад-Дина перед установкой в мечети Аль-Акса (2007). Политически проект реставрации мечети подчеркивал провозглашаемую Хашимитами историческую роль Иордании как хранителя святынь Иерусалима.

2) Абдалла II на встрече с представителями племени Бану Хасан обсуждает вопросы безопасности, модернизации и приверженность палестинскому делу. Мафрак, 2023 год.

Поговорим про «большую иорданскую семью». Часть 2.

Как хашимитская концепция власти менялась и по-разному учитывала племена?

После «Чёрного сентября» 1970 года Хусейн решил сделать ставку на централизованное национальное государство. Концепция «большой иорданской семьи» с её идеями об автономии племён и допустимости неформальных механизмов была отодвинута на второй план. Новыми идеалами считались бюрократия, технократический чиновничий аппарат, закон и избираемые институты.

Но в отличие от соседней Сирии, где племенные элиты последовательно исключали из политики с помощью джерримендеринга и национальных списков (в него нельзя попасть, если ты шейх), в Иордании исходили из политической реальности. Племена оставались крупнейшими политическими силами. Хашимитский режим позволил им перенести своё влияние в конкурентную публичную сферу, а госорганы продолжил формировать из племён. Но… теперь под жёстким контролем и в обмен на полный отказ от автономной повестки.

Как это выражалось? С 1990-х годов государство активно поощряет публичную риторику, в которой племенные элиты позиционируются как «верные сыновья» нации и «образцовые слуги государства». Сами племена вынуждены поддерживать переписанную версию истории. Шрайок пишет, что в устной традиции Маджид Адван (1898–1946), верховный шейх Балки, слывёт жертвой отравления Абдаллой I и символом сопротивления Хашимитам. Однако его потомки в разговоре с этнографом вынужденно транслировали официальную версию, в которой он представлен как «верный друг короля» и в которую не верят даже соперники племени Адван [Shryock, Howell, P. 254].

Кроме того, король Хусейн предпринял несколько «посещений» (зияра) племенных общин по всей стране в роли «защитника племён», собирая жалобы племенников и подменяя собой авторитет шейхов. Но под самый конец правления оказалось, что традиционный механизм ротации на всех уровнях позволял избегать формирования племенами «теневых», негосударственных структур распределения ресурсов. В 1998 году, за год до своей смерти, король подал сигнал о том, что племена постепенно возвращаются в зону доверия. Тогда Хусейн публично навестил в больнице умирающего Акифа аль-Файеза. В опубликованных газетами некрологах Акифа упоминали в исключительно уважительном ключе. Это говорило о том, что король принял решение простить и реабилитировать опального министра, и посеяло надежды на возвращение к status quo в племенной элите [Alon, p. 31].

С приходом к власти Абдаллы II в 1999 году патриархальная концепция «большой семьи» была перезапущена в новом формате. Вместо образа «отца большой иорданской семьи» 37-летний король выбрал образ «старшего брата». Абдалла II провёл ряд крупных реформ, но продолжил ослаблять давление на племенные элиты. Сын опального и прощённого Акифа аль-Файеза, Фейсал, стал премьер-министром (2003–2005), впервые в истории Бану Сахр заняв самую высокую должность из доступных нехашимитам. Некоторые племена даже получили новые неформальные рычаги влияния. Например, в отдельных подконтрольных племенам регионах власти закрывают глаза на несанкционированное бурение скважин и водопользование, чтобы не ссориться с влиятельными кланами.

В кризисные моменты режим по-прежнему рассчитывает на поддержку племён, которые обладают действенным недемократическим инструментом социального инжиниринга. Они способны консолидировать лояльность, апеллируя к племенной сплочённости и солидарности. Осенью 2012 года, в разгар протестной волны, Фейсал аль-Файез, верховный шейх Бану Сахр, выступил с жёстким заявлением (прикреплено выше), пообещав от имени племени «отрубить руку», которая посягнёт на устои страны.

Однако племенное единство и сплочённость – палка о двух концах. И в руках племенной элиты она может работать как на режим, так и против него, особенно когда режим ущемляет «своих». В 2018 году, после политического ареста оппозиционера Фареса аль-Файеза, критиковавшего Абдаллу II, который, по его словам, «ведет себя как полубог», племя Бану Сахр заявило о готовности перекрыть автодороги и заблокировать аэропорты.

1) Палестинские беженцы после боевых действий «Чёрного сентября» 1970 года.

2) Иорданская газета «Ад-Дустур» обеляет память премьера Васфи ат-Таля. 12.02.1996.
Вкратце: все, кто спекулирует на имени погибшего министра, хотя ранее его критиковал, «надели рубаху [халифа] Усмана». Это символ раздора, начала Первой фитны (656–661).

3) Интервью Фейсала аль-Файеза.
Вкратце: как только он стал начальником королевского протокола в 1999 году, король Абдалла II сказал ему, что хочет «открыть двери Дивана для граждан Иордании». Король стал активно путешествовать по стране и однажды не смог выехать из города Ирбид – дороги оказались перекрыты.

4) «Мы отрубим руку, которая посягнёт на эту страну». «Король – это красная линия». Жёсткое заявление Фейсала аль-Файеза от имени Бану Сахр, сделанное 17.11.2012 на фоне протестов.
Шейх призвал своё племя, «защищавшее хашимитов со времён Арабского восстания», сплотиться против врагов родины, которые пытаются «подорвать ее устои, возведенные отцами и дедами, потом и трудом».

Поговорим про «большую иорданскую семью». Часть 1.

Как хашимитская концепция власти менялась и по-разному учитывала племена?

С момента основания эмирата Трансиордания в 1921 году и до 1970 года племенные элиты Восточного берега были ключевым элементом политического дизайна Иордании, сохраняя большую автономию. Король Хусейн (1952–1999) опирался на патриархальную концепцию власти, в которой государство представлялось в виде «большой семьи». В рамках этой концепции Хусейн позиционировался как национальный отец, а племенные шейхи – как сыновья, связанные с короной узами верности и поддержки. В те времена король любил повторять: «Иордания – это одна большая семья».

Режим Хашимитов рассматривал племенных лидеров как партнёров монархии и «людей короля», встроенных в систему поддержания стабильности. Высокие государственные посты (из числа доступных нехашимитам) распределялись между шейхами по принципу ротации, независимо от компетенций кандидатов. С 1921 по 2013 год министерские портфели побывали в руках 17 представителей Бану Хасан, 13 представителей Аль-Хасауна, 11 представителей Бану Сахр и т.д. [Аганин, с. 398–399]. Лояльность племён закреплялась и через армию: со времён Абдаллы I (1921–1951) она комплектовалась и комплектуется в основном выходцами из Бану Сахр и Хувейтат [Bin Muhammad, P. 60]. А в 1957 году Акиф аль-Файез, верховный шейх Бану Сахр, по сути предотвратил попытку военного переворота против Хусейна, за что получил должность министра.

Принцип ротации элит позволял не допустить концентрации власти в руках одного клана. С ним Хуйсену удавалось поддерживать иллюзию инклюзивности: ни одно племя не считается привилегированным, и все могут участвовать в политике. Такой подход помогал режиму поддерживать стабильность и управляемость, избегать конфликтов между племенами. Кроме того, династия шарифов сознательно избегала (и продолжает избегать) браков с племенами Восточного берега. Всё потому, что Хашимитам важно сохранять монархическую власть на равном удалении от племён. Так племена остаются равноправными, но имеют доступ лишь ко второму, «нехашимитскому» эшелону власти [Alon, p. 16].

Племенные элиты сохраняли значительную степень социальной и политической автономии. Они имели реальную власть над своими, родственными и союзными племенами. Влияние таких традиционных неформальных механизмов, как гостеприимство (карам), родственные связи, система посредничества (васта), брачные союзы, контроль над распределением ресурсов и т.д., было не слабее государственных институтов. Этнограф Э. Шрайок, изучавший племя Адван, записал такую поговорку: «Ты был моим гостем – теперь ты мой поэт». На крупные пиры (азима) приглашали самого эмира, а позже – короля [Shryock, Howell, P. 255]. В таких условиях власть была вынуждена согласиться с тем, что коррупция, клиентелизм и персонализм – не баг, а фича системы управления.

События «Чёрного сентября» 1970 года стали «холодным душем». Во время вооружённого конфликта между иорданской армией и палестинскими группами ООП часть шейхов, в том числе министр иностранных дел Акиф аль-Файез (1922–1998) из Бану Сахр, открыто выразили поддержку палестинским боевикам. Эта позиция находила отклик и поддержку внутри племён. Более того, выяснилось, что Акиф поддерживал дружеские отношения с лидерами палестинских организаций, обосновавшихся на Восточном берегу, с 1967 года [Alon, p. 30].

Для Хусейна эта стало недвусмысленным сигналом. Он осознал всю ненадёжность автономных племенных элит как «опоры режима». Оказалось, что они могут преследовать собственные интересы, идущие вразрез с интересами Аммана, считать относительной лояльность режиму, а в критические для него моменты даже наносить удар в спину. В ответ король начал постепенно отодвигать шейхов от принятия решений, перекрывать неформальные каналы доступа к власти, усиливая централизацию власти и сокращая автономию племён. Акиф аль-Файез потерял пост министра и в конце 1970-х был направлен послом в Бельгию.

1) Король Иордании Хусейн бин Талал (1952–1999) на встрече с Хамадом бин Джази, верховным шейхом племени Хувейтат. Аль-Рашидия, 1959 год.
2) Король Хусейн в окружении ликующих армейских формирований. 1957 год.
3) Акиф аль-Файез (первый слева), верховный шейх Бану Сахр, на официальной встрече с Императором Эфиопии, Хайле Селассие I (справа). Амман, 1966 год.

Поговорим про племена в современной Иордании

Какова их роль? Что значит племенная принадлежность сегодня в Иордании?

Короткий ответ – это важнейшая составляющая национальной идентичности и социальной организации. Хотя большинство иорданцев живут в городах, практически все коренные жители страны арабского происхождения считают себя выходцами из определенного племени [Bin Muhammad, P. 9]. В Иордании гордо подчёркивать своё племенное происхождение. Даже королевская семья Хашимитов любит указывать, что она происходит из курайшитского племени Бану Хашим, основатель и эпоним которого – прадед Пророка Мухаммада.

В границы Иордании входит (или пересекает их) не менее 30 крупных племён (кабиля), разделённых на несколько субплемён или кланов (ашира). Крупнейшие из них – Бану Хасан (800 тыс. человек), Бану Аббад (300 тыс.), Бану Хамида (250 тыс.) и Бану Сахр (200 тыс.). В совокупности на эти четыре племени приходится 13,2% населения, однако эти данные приблизительные. Официальных этнодемографических переписей по племенам в Иордании никто не проводил.

Обычно племенной уклад ассоциируется с кочевым или полукочевым образом жизни, но сегодня его сохраняет лишь небольшая часть племён. Это – бедуины, которых в стране насчитывается 1,5 млн человек, что составляет порядка 13% населения. Но благодаря урбанизации и развитию государственных институтов в XX веке племенное самосознание трансформировалось и стало гораздо более инклюзивным, включая как кочевое (ахл ал-араб), так и оседлое (ахл ал-хадира) население.

Как отмечает дипломат и автор ряда работ по племенной тематике А.Р. Аганин, современные племена Иордании – это не только сообщества, объединённые родственными связями и мифами об общем происхождении и героическом прошлом, но и, в первую очередь, ценностные сообщества, связанные общими нормами поведения, внутренними кодексами поведения и лояльностью к традиционным авторитетам, особенно к наследственной должности шейха [Аганин, с. 56]. Эти коллективные нормы формируют целостную этическую систему, регулирующую социальное взаимодействие и укрепляющую племенную сплочённость (асабия).

Кроме того, племена представляют собой крупные политикосоциальные субъекты. Они обладают собственной структурой лидерства, механизмами внутреннего урегулирования споров, традиционными правовыми нормами и неформальными сетями доступа к власти. Племенные лидеры (шейхи) представляют свои общины на местном и национальном уровнях власти (нередко это являет примеры обычного непотизма), выступают в роли посредников между гражданами и государственным аппаратом и мобилизуют поддержку племени в критические для себя или государства периоды [Shryock, Howell, P. 249]. За это их часто называют «опорой монархии» Хашимитов.

В силу столь значимой роли племён в иорданском обществе, племенное происхождение с неизбежностью стало одной из доминант социальной стратификации. Оно определяет не только ценности индивида, но и его статус, размах его социального капитала, возможностей, политических предпочтений и доступных жизненных траекторий. При этом психология племенной принадлежности регулирует общественные отношения как на уровне символических ценностей, так и в сфере практического распределения ресурсов и возможностей.

Источники:
Аганин А.Р. Племена и кланы Иорданского Хашимитского Королевства. М.: Ин-т Ближнего Востока, 2013. 512 с.
Bin Muhammad G. The Tribes of Jordan at the Beginning of the Twenty-first Century. Amman: Turab, 1999. 82 p.
Shryock A., Howell S. “Ever a Guest in Our House”: The Emir Abdullah, Shaykh Majid al-Adwan, and the Practice of Jordanian House Politics, as Remembered by Umm Sultan, the Widow of Majid // International Journal of Middle East Studies. 2001. Vol. 33, No. 2. P. 247–269.