Поговорим про «большую иорданскую семью». Часть 3.

Как хашимитская концепция власти менялась и по-разному учитывала племена?

Модель централизованного национального государства в Иордании так и не удалось реализовать. Напротив, параллельные структуры власти, основанные на племенной лояльности и патримониализме, лишь усилились. С 1950-х годов в племенной элите складывалась концепция «приобретённых прав» (الحقوق المكتسبة), расцвет которой случился после Первой интифады (1987–1991) в ответ на рост политической субъектности палестинцев. Это набор неформализованных, но укоренённых привилегий для племён с Восточного берега Иордана, полученных ими якобы в награду за лояльность режиму.

Хотя Конституция Иордании гарантирует равенство, «приобретённые права» включают привилегии при трудоустройстве, в вопросах социальных выплат, пенсий и т.д. В ответ, палестинцы продвигают контрнарратив «уменьшенных прав» (الحقوق المنقوصة) – термин, отражающий чувство политической и институциональной дискриминации. Обе концепции составляют одну из основных тем политического дискурса в Иордании, вызывая вопросы о том, что являет собой иорданская «национальная идентичность» и насколько легитимен режим.

В целом, модель «большой иорданской семьи», которая, казалось бы, выглядит как патриархальная концепция власти и архаичный общественный договор, оказалась более применимой для иорданского контекста, чем импортированная модель централизованного национального государства. Но почему? Прежде всего потому, что модель семьи воспроизводится, по сути, в каждой из социальных групп – от семейной до национальной.

Политика в Иордании – это продолжение домашних, семейных и племенных практик. Исследователи называют это «домашней политикой» (house politics): свои голосуют за своих, назначают своих, помогают своим, но и «народные избранники» должны заботиться о своём электорате так же, как хозяин заботится о гостях. Кадровые назначения и распределение ресурсов часто происходят внутри патронно-клиентских сетей, а семейные связи, васта и лояльность остаются ключевыми механизмами доступа к публичным ресурсам.

С другой стороны, концепция «большой иорданской семьи» хоть и привела племенную элиту в политику, но сделала их клиентами режима. С постепенной бюрократизацией и включением племён в государственные структуры как исполнителей определённых функций (например, племена как поставщики кадров для силовых ведомств и гражданской службы) пришла эрозия традиционного авторитета шейхов, у которых выбили почву из-под ног.

Раньше их статус шейха определялся личным авторитетом, харизмой и карамом, рассматриваемым как перформативный акт. Нужно было уметь накормить так пышно, что статус гостя, каким бы высоким он ни был, поглощался, доказывая могущество хозяина. Сегодня отели коммерциализировали карам, а шейхи (!) вынуждены звонить в доставку, чтобы заказать мансаф и устроить традиционный обед [Shryock, Howell, P. 261].

Государство сегодня номинально поощряет сохранение определённой степени локальной автономии, но в искренность этого верится с трудом. Однако есть и другая проблема: часто мы видим, что эта автономия уже не так уж нужна шейхам. Они сами стремятся поближе к кормушке и ориентируются на государство; их функции всё чаще сводятся к роли посредников и исполнителей. Шейх всё меньше влияет на племена, самоосознание которых слабеет в условиях урбанизации и постмодернистских реалий XXI века. Сегодня не харизма или карам, а должность являются показателем статуса. А племя – это во многом часть социальной инфраструктуры государства, ориентированная не на самоуправление, а на служение и управляемую мобилизацию.

Исключения, конечно, бывают. Но поразительно, как чётко в истории арабских племён не раз повторялась закономерность: чем больше элита полагалась на государственные ресурсы, тем меньше оставалась от «настоящего» племенного лидерства. Титулы становились суррогатом утраченной автономии. Примерно так было с племенем Аль Фадль в Бадии и Джазире в XIV–XVI веках. Но об этом как-нибудь в другой раз.