Недавно на одном иностранном танцевальном ресурсе я наткнулась на любопытную статью под названием
“At what point does Appreciation becomes cultural Appropriation?”, перевод которого звучит так: “В какой момент Признание (appreciation – признание, высокая оценка) становится Присвоением?” На примере хип-хопа в ней анализируется явление упрощения танцевального стиля до его коммерческой составляющей, которую можно выгодно “продать”. При этом значение, история стиля или направления “выбрасываются” как нечто несущественное, не имеющее коммерческой привлекательности.
В статье говорится о том, что хип-хоп, будучи изначально своего рода культурным протестом, затем был “упрощен” до внешней визуальной составляющей, привлекающей своей энергией, ритмом, пульсирующим драйвом. Став глобальным культурным феноменом, он впоследствии проник в бродвейские шоу, показы мод и другие мероприятия в качестве некой особой “специи”.
Поверхностное заимствование эстетики, отделяющее стиль или направление от его корней, истоков и культурных предпосылок в целях эксплуатации – коммерческой или любой другой - и есть та самая апроприация.
В какой степени современный танец в России занимается апроприацией? Несложно заметить давно нарастающую риторику выделения так называемого “русского современного танца”. Данной риторики самоидентификации русского современного танца, придерживается, например, хореограф Александр Могилев. Фестиваль “Проба”, по словам Александра, объединяет людей русского культурного кода. Из интервью журналу “Балет” :
“Основная миссия у фестиваля — идентификация русского современного танца …У работ и участников нашего фестиваля есть какое-то общее нутро”. (
ссылка на статью) .
Но у меня вопрос: что конкретно подразумевается под этой самой “русскостью” ? Это какие-то содержательные, смысловые черты, какое-то особое состояние души, ощущение, техническая школа? Есть ли какая-то русская “коллективная” аутентичность современного танца? Я всегда полагала, что об аутентичности можно по определению говорить только применительно к конкретному хореографу и его работе. Создается впечатление, что “русскость” – это исключительно личные эстетические предпочтения поклонников самоидентификации русского современного танца.
Современный танец в нашей стране официально запретили в 20-е годы прошлого века, и вновь он начал развиваться только в 90-е. Знание, на котором русские хореографы строят свое творчество – школы, техники, практики - это в очень большой степени продукт деятельности многих поколений западных танцоров. Это продукт размышлений, результат многократного переосмысления танца, движения, целей искусства и философских понятий. Этично ли пользоваться этим продуктом, вычленяя из него то, что нас эстетически устраивает, при этом демонстративно дистанцируясь от его истории и значения ?
Но, допустим, русские хореографы современного танца нашли свой уникальный – русский – способ создавать современный танец (хотя на мой субъективный взгляд именно современный танец под брэндом “русский” часто предстает в виде набора технических навыков и композиционных приемов, производящих движение, лишь на внешнем, визуальном уровне отличающееся от балета). Но какая именно цель лежит в основе этого противопоставления “русского” - “нерусскому”? Несомненно, множество явлений и вещей обрели себя именно в противостоянии. Стремление отстаивать свою самобытность, не подчиняясь требованиям “так надо” - понятно. Но именно этот месседж поиска свободы самовыражения и лежит в основе западного европейского танца. Я помню свою обучение в западных танцевальных школах – целью обучения никогда не было навязать, перевоспитать, “заточить” под что-то. Наоборот – целью процесса обучения было помочь пробиться к себе, к своей собственной истории. Я никогда и нигде не замечала тенденции на противопоставление именно по национальному признаку. Но борьба с западопоклонничеством (в танце, в том числе) как-то очень удобно ложится в сегодняшнюю официальную культурную повестку.
Copyright ©️ Evgenia Sizmina 2023
