Перо ведёт меня.

Слова во мне стоят стеной,
Как будто герм — на каждый вдох.
Я их держу под кожей, в ней
Сплетён тугой, горячий клок.
Они молчат, но этот груз
Тяжёлым оловом в кости.
И я боюсь, что не сорвусь
До точки. Надо их спасти.

Беру перо. Оно дрожит,
Как нерв, зажатый в кулаке.
Ложится первый звук. Бежит
Строка по белой пустоте.
Она робка, как первый шаг
По тонкому, как лёд, листу.
Но вот уже вторая. Мрак
Уходит. Я уже не тот.

Слова встают, ломая строй,
Толкаются, хотят наружу.
И почерк стал другой — чужой,
Он режет по живому, туже
Стянув узлы. Уже не я
Веду. Мой пульс — в концах пера.
Строфа, как вскрытая струя,
Уносит то, что я вчера

Носил в себе. Мне горячо
От этих строк, но легче дышать.
Перо скрипит, как старый жёлоб,
Всё то, что я не мог сказать.
И вот уже не разобрать,
Где я, где текст. Где боль, где стих.
Он начал сам меня писать —
Мой почерк — это только штрих.

Ещё строка. Ещё. Ещё.
Бумага пьёт, и я пустею.
То, что во мне росло, как шов,
Теперь лежит на ней, немея.
Я отдаю. Я не творю.
Я просто тот, кто успевал
Следить, как по календарю,
Уходит внутренний накал.

Перо ведёт само собой,
Строка ложится, как на плаху.
Я не пишу — я стал строкой,
Я стал тем, кто не знает страху.
Слова теснятся, рвут листок,
Встают ровнее, чем солдаты.
Я отдаю последний ток,
И пальцы стынут. След утраты.

Последний штрих. Перо — в стакан.
В груди — прохлада. Тишина.
Я не спаситель. Я — изъян.
Я то, что отдал всё сполна.
В окне — рассвет. На лист — ни звука.
Я не спасён. Я просто пуст.
И это — новая наука:
Дышать, не размыкая уст.