Запоздалый венок

В тишине кабинета, при бледной свече восковой,
Он пером раскрывал потаённые, чёрные раны;
А в салоне шептали с улыбкой: «Певец молодой,
Дайте нам мадригал — про любовь, про цветы, про туманы».

Он писал, как в державе гниёт вековой произвол,
Как в душе человека темнеют немые провалы;
Но редактор, вздохнув, отодвинул тяжёлый свой стол:
«Это слишком сурово для светлой гостиной и залы».

Им хотелось стихов, чтобы сладкий, послушный их яд
Не тревожил ни сна, ни привычного доброго мненья;
Чтобы рифмы, как чётки, ложились в блестящий ряд
И вели не к прозренью, а к лёгкому сердцу томленья.

Он из горечи вывел нарядный пустой мадригал,
Где пастушка вздыхала у тихой садовой беседки;
И салон этот вздор, как молитву, всю ночь повторял,
Записав его бисером в тесные дамские клетки.

А поэму, где совесть вставала с железным лицом,
Где под маской веселья скрипели глухие оковы,
Возвратили ему с ледяным, безупречным письмецом:
«Нет изящества в слоге, и краски чрезмерно суровы».

Он сказал: «Я не стану для вас соловьём у дверей,
Не склоню свою речь перед праздной, надушенной волей;
Мне дано не качать ваши души в сирени аллей,
А вскрывать им рубцы раскалённою, праведной болью».

И пошла от него по журналам морозная молвь,
Перед ним запирали приёмные, двери, пороги;
Он худел, и чернила густели, как чёрная кровь,
И ложились на скатерть немые, тяжёлые строки.

По ночам, когда в раме чернела больная свеча,
Алфавит поднимался в изломанных траурных ризах;
И шептала стена, его именем глухо крича:
«Ты один; их любовь — это ярмарка в розовых лицах».

Он беседовал с тенью, он слушал молчанье шкафов,
Он просил у чернил человеческой, братственной речи;
И казалось: под полом хрипел ему хор мертвецов
Про любовь, про весну, про пустые беспамятные встречи.

Он срывал со стены тот нарядный пустой мадригал,
Тот, что славой, как плесенью, лёг на его изголовье;
И смеялся над ним, и рыдал, и опять повторял:
«Это вы моё имя связали чужою любовью».

На рассвете, когда побледнела больная свеча,
Он дописал: «Не вам эта скорбная сила служила»;
И упал, не издав ни проклятья, ни хрипа, ни плача,
И ночная рука ему веки без звука закрыла.

И когда над могилой завяла седая трава,
Те, кто гнали его, говорили торжественной речью;
Продавали тома: «Он — бессмертье, он — наша глава»,
И кадили над прахом его запоздалою свечью.