Предел авторства.

Поэт начинал не из жажды бессмертия —
просто ночь становилась тесней головы;
словно мысли искали пути к избавлению,
упираясь в молчание, будто в засовы двери.
Он писал, как шахтёр опускается в темень,
где ни света, ни воздуха — только пласт;
каждый стих был добычей прожитого времени,
поднятой на поверхность в последний раз.

Он работал упрямо, без позы и зрителя,
не спасаясь красивостью сложенных фраз;
жизнь входила в тетрадь через нерв проводителя,
словно ток, проходящий сквозь медный каркас.
Поэт знал: настоящая форма искусства —
это точность удара по внутренней лжи;
он не выдумывал чувства — он выдерживал чувства,
позволяя им медленно в тексте прожить.

Перелом наступил незаметно, без знака —
как меняется русло под толщей воды:
он писал, но строка становилась весомей,
будто знала движение раньше руки.
Черновик раскрывался ночами без света,
и слова вырастали, не помня исток;
он ловил их, как ветер, входящий в раскрытое,
но не он направлял возникающий слог.

Он худел не телесно — стирались реакции,
меньше гнева, сомнений, ненужных побед;
будто личность снимала свои декорации,
оставляя лишь чистый поэтический след.
Каждый новый абзац забирал понемногу
то, что раньше считалось простым «я живу»;
и поэт ощущал: он становится словом,
переходя окончательно в письменный звук.

И в последнюю ночь всё случилось спокойно:
чай остыл, за окном растворялся рассвет;
он дописывал текст сосредоточенно, ровно,
словно знал — продолжения больше нет.
Не случилось трагедии, жеста, прощания —
просто точка легла завершённо и точно;
будто жизнь перешла из режима дыхания
в состояние написанной строчки.

Ты читаешь сейчас эту ровную повесть,
ощущая знакомый внутри поворот:
словно кто-то давно твои мысли готовил
и заранее знал, к чему всё придёт.
И становится ясно почти незаметно —
без прямого признания, без громких слов:
если стих говорит с тобой слишком конкретно —
значит, тот, кто писал,
уже вышел из строк.