ElanakovBrief

Скинули тут ролик земляки. В чём суть. Девочка из Бурятии ехала в автобусе в Москве и разговаривала по телефону на родном языке. Какой-то мутной женщине сии разговоры не пришлись по душе, и она на эту девочку набросилась. Ну и, понятное дело, с обычным набором обвинений в стиле «езжайте к себе домой» и так далее. Понятное дело, что все пишут: какой ужас творится, голову поднимает национализм. Но полноте, господа, не надо так сильно гнать коней.

Я вот сейчас скажу очень неприятную для многих вещь: чаще всего эти девианты не являются ни националистами, ни шовинистами, ни ксенофобами и уж явно не расистами. Они главным образом являются девиантами с соответствующим поведением. И да, чаще всего такие ролики появляются из больших городов, по одной простой причине — там подобных девиаций больше всего. Но чтобы нормально разобраться в этом вопросе, нам следует немного глубже вникнуть в обсуждаемую тему.

Город — это в целом не самая естественная и здоровая среда обитания для рода людского. В современном городе очень много внешних раздражителей, информационного шума, незнакомых лиц, стрессов, и более того, само по себе общество серьёзно атомизировано. И на фоне этого у некоторых людей начинают проявляться явные девиации поведения. Что такое девиантное поведение? Простыми словами, это когда человек поступает не так, как принято в его окружении, — не соблюдает моральные, этические, правовые или иные правила. Такое поведение часто вызывает осуждение окружающих и может наносить вред самому человеку или окружающим.

У кого-то это выливается в употребление наркотиков или серьёзные формы алкоголизма. Кто-то сваливается в домашнюю тиранию и начинает лупить жену и детей. Кто-то — в нетрадиционные сексуальные отношения* или различные извращения. А кто-то начинает проявлять агрессию к окружающим людям с целью показать своё мнимое превосходство. У таких вот людей как раз и начинает обостряться история с местными и неместными, внешним видом, языком и так далее. И вот тут главный вопрос: почему эти люди затрагивают такие вещи, как национальность, язык, вероисповедание, внешний вид? Да потому что через эти вещи проще всего унизить другого человека. То есть они и не преследуют целью дискредитировать какую-то национальность, они преследуют главным образом цель самоутвердиться за счёт другого человека. Такой вот персонаж может запросто обозвать девушку «узкоглазой», а ровно через пятнадцать минут в своём дворе обозвать своего русского дедушку, кормящего голубей, «старым пидарасом». Или устроить скандал на парковке.

Тут важно что? Таких людей нельзя автоматически назвать националистами или ксенофобами, потому что, к удивлению, они могут прекрасно уживаться с людьми другой национальности, вместе работать и иногда даже дружить. Их нельзя назвать и маргиналами, потому что часто среди таких товарищей вполне себе работающие, имеющие доход люди. Мы живём в таком мире, где респектабельный мужчина в костюме может смертным боем бить беззащитную жену и ребёнка, а школьная учительница — обзывать людей в автобусе чурками.

Мы видим конкретного человека, который использует национальность, язык или внешность другого человека для того, чтобы его унизить, и сразу начинаем искать за этим какую-то большую идеологию. Хотя перед нами вполне может находиться обычный бытовой агрессор, которому просто нужен повод самоутвердиться за чужой счёт. Сегодня ему не понравился бурятский язык, завтра ему не понравится русский дедушка, который слишком медленно идёт по тротуару, а послезавтра он будет орать на соседа из-за парковочного места. Просто национальность, язык и внешность — очень удобные инструменты для того, чтобы ударить человека по самому чувствительному месту.

Поэтому я совершенно не понимаю, зачем каждый подобный ролик сразу превращать в доказательство того, что в России якобы растёт национализм или ненависть к коренным народам. Один конкретный мудак, который решил докопаться до девушки из-за языка, ещё не является доказательством какого-то массового общественного процесса. Да, это ненормальная история. Да, если человек оскорбляет другого только за то, что тот говорит на родном языке, за это должна наступать ответственность. Но между конкретным мудаком в московском автобусе и системной политикой или массовым националистическим движением лежит огромная пропасть.

Перед нами может быть не националист, не шовинист и не какой-то идейный расист, а просто человек с серьёзными проблемами в поведении, который нашёл удобный повод для агрессии. И такие люди будут использовать всё, что попадётся под руку: национальность, язык, вероисповедание, возраст, внешний вид, одежду, место жительства, профессию — вообще что угодно. Потому что проблема в данном случае находится не в том признаке, который он выбрал для оскорбления, а в самом желании унизить другого человека. Иногда мудак — это просто мудак. Его поведение можно осудить, за противоправные действия — привлечь к ответственности, но совершенно не нужно приписывать одному городскому психу идеологию, которой у него, возможно, вообще никогда не было.

*ЛГБТ — признано экстремистским движением в России

Но тут возникает ещё одна проблема, о которой почему-то говорят значительно реже. Если производительность труда действительно будет расти, нам в какой-то момент станет просто некуда девать высвобождающуюся рабочую силу. Раньше эта проблема во многом решалась экстенсивно: становилось тесно в старом экономическом пространстве — люди уходили осваивать новые территории. Так европейцы отправлялись в Америку, русские — за Урал, в Сибирь и дальше на восток. Осваивались новые земли, строились города, появлялись новые рынки и производства. Огромное количество человеческой энергии можно было просто направить на расширение самого экономического пространства.

Сейчас с этим гораздо сложнее. На Земле практически не осталось таких территорий, которые можно было бы просто взять и начать осваивать в прежнем смысле. Глобальной необходимости отправлять миллионы людей куда-нибудь «на край света», чтобы там возникла новая экономическая система, больше нет. Более того, даже многие территории, которые формально ещё имеют огромный ресурсный потенциал, экономически не требуют переселения туда миллионов человек. Современная техника позволяет добывать ресурсы и строить инфраструктуру гораздо меньшим количеством людей.

И вот здесь перед человечеством появляется ещё одна потенциальная «граница» — космос. Луна, Марс, орбитальные станции, добыча ресурсов за пределами Земли — всё это пока звучит как научная фантастика, но одновременно именно здесь мы впервые за очень долгое время получаем действительно принципиально новое экономическое пространство. Правда, перспективы его пока настолько туманны, что делать из этого готовый план спасения мировой экономики было бы смешно. Отправить несколько человек на Марс — это одно, а создать там полноценную экономику, способную поглотить хотя бы несколько миллионов работников, — совершенно другое.

В какой-то момент человечеству действительно может понадобиться новая «граница», куда можно направить избыток энергии, капитала, технологий и человеческого труда. Потому, что сама экономика может выйти на такой уровень производительности, когда её дальнейшее развитие потребует уже не просто производить больше вещей, а постоянно расширять пространство, в котором человек способен создавать новую экономическую деятельность. Возможно, следующим таким пространством действительно станет космос. А возможно, мы пока вообще не понимаем, какая технологическая революция сможет открыть следующую «Америку» для человечества.

Вот задают вопрос подписчики: а что же делать со всей этой ситуацией с учителями, квартирами и всем остальным, что сейчас нависло над развитыми странами? Думаю, ответ тут в целом довольно очевиден: необходимо перезагружать экономику и переходить к новым типам производства. Просто потому, что примерно так человечество уже не раз проходило через определённые этапы своего развития. В какой-то момент старая экономическая модель перестаёт нормально справляться с тем уровнем сложности общества, который сама же и породила. Стоимость жилья растёт, содержание инфраструктуры дорожает, дефицит рабочей силы становится всё заметнее, а прежними методами закрывать эти проблемы становится всё сложнее.

И тут совершенно не обязательно должна случиться какая-нибудь очередная мировая война. Гораздо интереснее другое — рост производительности труда. Когда человек с помощью новых технологий начинает производить в несколько раз больше того, что он производил раньше, у общества появляется возможность содержать более сложную систему образования, медицины, инфраструктуры и социальной защиты без соответствующего увеличения количества работников.

И вот здесь мы подходим к главному вопросу нашего времени. В предыдущие эпохи такими переломами становились механизация, электрификация, массовое производство, автоматизация и компьютеризация. Каждая такая технологическая волна высвобождала часть человеческого труда и одновременно создавала совершенно новые отрасли и профессии. Сейчас главным кандидатом на следующий такой рывок действительно выглядит искусственный интеллект. Но вот с ним пока как раз всё самое интересное и самое непонятное: мы ещё совершенно не знаем, насколько сильно он реально увеличит производительность труда, какие профессии изменит, какие уничтожит, а какие создаст взамен.

Человечеству нужно придумать новую экономическую модель, в которой технологический рост действительно будет превращаться в снижение стоимости товаров и услуг, повышение доступности жилья, образования и инфраструктуры, а не просто в увеличение прибыли владельцев технологий. И вот это, на мой взгляд, гораздо более важный вопрос ближайших десятилетий, чем бесконечные споры о том, почему молодёжь не хочет работать учителем за старую зарплату или почему квартира в крупном городе стоит как самолёт.

В России нехватка педагогов тоже есть, это надо отдельно отметить. Просто в силу ряда причин она пока не ощущается настолько остро, насколько ощущается в некоторых западных странах. Где-то эту дыру закрывают за счёт увеличения нагрузки на уже работающих учителей, где-то один педагог ведёт сразу несколько предметов, где-то классы становятся больше, а где-то просто приходится закрывать вакансии теми специалистами, которые есть. Поэтому говорить о том, что у нас с образованием всё прекрасно и никакого кадрового кризиса нет, я бы тоже не стал. Само Минпросвещения регулярно говорит о необходимости решать кадровый вопрос и даже проводит отдельные кампании по подбору педагогов, на данный момент мы обладаем цифрами около 30%.

И здесь есть ещё одна очень неприятная вещь — возрастная структура учительского корпуса. Конечно, ситуация не выглядит так, будто в российских школах работают исключительно пенсионеры: по данным Минпросвещения, в 2026 году учителя до 39 лет составляют 32,5% от общего числа педагогов. Но это одновременно означает, что две трети учительского корпуса старше 39 лет, а значительная часть опытных специалистов постепенно приближается к пенсионному возрасту или уже находится в нём.

При этом молодые кадры сами по себе не решают проблему. Мало просто набрать людей в педагогические вузы — нужно, чтобы они потом пришли работать именно в школу и там остались. Если система не сможет нормально передавать опыт от старшего поколения педагогов молодому, мы через несколько лет получим уже не просто нехватку учителей, а нехватку опытных учителей.

Поэтому российскую ситуацию тоже нельзя рассматривать через призму «ну у нас же пока школы работают — значит, всё нормально». Школа может формально работать и при этом постепенно проедать собственный кадровый резерв. Вопрос ведь не только в том, есть ли человек, который утром заходит в кабинет и проводит урок. Вопрос в том, кто через десять лет будет учить детей, кто будет руководить школами, кто будет наставлять молодых специалистов, и кто вообще останется в профессии после первых нескольких лет работы. И вот это уже проблема, которую совершенно точно не стоит откладывать до того момента, когда нехватка педагогов станет настолько заметной, что её невозможно будет закрыть никакими переработками.

Был ли Алтай прародиной тюрков или это уже более позднее утверждение? Встретил такой спор в интернете, где все ломают копья вокруг этого вопроса. Тут надо понимать две очень важные вещи — о чём мы конкретно говорим? Если речь идёт о формировании тюркской языковой семьи, то этот процесс начался задолго до появления самоназвания «тюрки» и продолжался ещё долго после него. Никакой единой точки, где однажды возникли все будущие тюркоязычные народы, здесь искать не стоит. Это был длительный процесс, происходивший на огромном пространстве Центральной и Внутренней Азии.

Если же мы говорим конкретно о Тюркском каганате, то ситуация уже гораздо понятнее. Его возникновение связано с Алтаем и прилегающими территориями. Именно здесь находилось ядро той политической силы, которая в середине VI века подняла восстание против Жужаньского каганата. Во главе этого движения стояла династия Ашина, а важную роль в формировании нового объединения играли племена теле. В 552 году Бумын-каган разгромил жужаней, после чего возник первый Тюркский каганат.

И вот, что тут надо понимать. Тюрки VI века — это не совсем то же самое, что современная нация. Это было политическое и военно-племенное объединение, которое довольно быстро включило в себя огромное количество различных групп. Одни говорили на близких языках, другие могли иметь совершенно иное происхождение, но постепенно входили в состав каганата и становились частью формирующегося тюркского мира. Для степной империи это вообще совершенно нормальная история: победившая политическая элита объединяет вокруг себя массу различных племён и народов.

Язык же политической и военной элиты постепенно начинает становиться языком межплеменного общения. Не потому, что кто-то одномоментно приказал всем забыть родную речь, а просто потому, что возникает практическая необходимость договариваться. Нужно торговать, вести переговоры, служить в армии, общаться с чиновниками, заключать браки, разбираться с налогами и данью. Если одна политическая группа на протяжении нескольких поколений находится наверху огромной системы, её язык получает дополнительный престиж и постепенно начинает распространяться далеко за пределы первоначального круга носителей.

Поэтому я бы сказал так: Алтай вполне обоснованно можно называть одним из важнейших центров формирования раннего тюркского мира и непосредственно родиной Тюркского каганата, но называть его единственной и бесспорной «прародиной всех тюрков» было бы слишком категорично. Если мы говорим о конкретном государстве VI века — связь с Алтаем совершенно очевидна. Если же говорим о происхождении всех тюркоязычных народов и прототюркского языка, перед нами гораздо более продолжительный и географически масштабный процесс.

Тем временем, пока российские зумеры плачут по поводу учебной программы, а их родители возмущаются, что их деточек-предеточек не учат лично на каждом уроке, во Франции начались протесты, потому что… школьников банально некому учить. С конца сентября 2026 года французские лицеисты начали массово блокировать школы, требуя решить проблему нехватки учителей, перегруженных классов и расписаний, а также плохого состояния школьной инфраструктуры. Движение изначально возникло из-за незакрытых учительских ставок в одном из лицеев Кретейля и затем распространилось на другие регионы. То есть Франция реально дожила до довольно забавной ситуации: дети требуют, чтобы государство наконец предоставило им учителей.

Это, на мой взгляд, гораздо важнее бесконечных разговоров о том, насколько современная школа должна быть индивидуализированной. Потому что можно сколько угодно спорить о методиках, цифровизации, психологическом комфорте и индивидуальной образовательной траектории, но сначала нужен человек, который вообще будет стоять перед классом и преподавать.
 
Причём проблема далеко не только французская. В Англии Министерство образования прямо отслеживает масштаб ухода педагогов из государственной школы, а статистика за 2025/26 учебный год показывает, что число вошедших в систему учителей всё ещё превышало число ушедших, но одновременно из-за изменения нагрузки произошло чистое сокращение эквивалента на 2 950 штатных ставок. В официальных данных также фиксируется серьёзная проблема удержания кадров.
 
В Германии в 2023/24 учебном году 10,5% учителей общеобразовательных школ не имели признанной педагогической квалификации — это около 77,6 тысячи человек. В профессиональных школах показатель достигал 16,6%. Причина вполне прозаическая: нехватка учителей заставляет систему всё активнее привлекать людей из других профессий и тех, кто не проходил стандартную педагогическую подготовку.
 
Мы сейчас живём в эпоху, когда от школы требуют всё больше: индивидуального подхода, психологического сопровождения, работы с мотивацией, цифровых навыков, социализации, инклюзии, огромного количества отчётности и ещё желательно, чтобы учитель отвечал на каждое «почему» отдельно взятого ребёнка. А людей, которые должны всё это делать, становится недостаточно.

Вот сейчас опять начнут закидывать, но скажу очень неприятную для многих современных родителей вещь: учитель в государственной школе не обязан отвечать на каждый вопрос вашего ребёнка, постоянно отрываясь от темы урока и тем самым отвлекая весь класс. Учитель обязан донести тему урока и добиться того, чтобы эту тему поняла основная масса класса. А не превращать каждый урок в бесконечный диалог с каждым отдельным почемучкой.

Потому что современная школа вообще создавалась не как персональный образовательный консультант для каждого ребёнка. Современная массовая школа — во многом продукт индустриальной эпохи. Её главная задача состояла в том, чтобы обучать большие массы детей по относительно единым программам и стандартам, давать им базовый набор знаний и навыков, а затем позволять переходить к более узкой специализации. Это примерно та же логика, по которой работает любой массовый производственный процесс: есть общая программа, есть определённый темп, есть последовательность операций и есть результат, которого нужно добиться от всей группы.

Отсюда и появляется конфликт с современным представлением о школе как о месте, где каждый ребёнок должен постоянно получать индивидуальное внимание. В идеальной системе это, конечно, прекрасно. Но если у учителя тридцать человек в классе и каждый из них каждые пять минут задаёт свой вопрос, который уводит урок в совершенно другую сторону, то через сорок минут вы получите не индивидуальное образование, а коллективный бардак.

При этом хороший учитель, разумеется, может заинтересоваться вопросом, если он действительно помогает понять материал. Может коротко ответить, предложить ребёнку самостоятельно разобраться глубже или выделить для этого отдельное время. Но это уже педагогическая работа, а не обязанность превращать каждый урок в персональную лекцию по индивидуальной программе.

Многие родители почему-то забывают простую вещь: школа должна одновременно учитывать интересы конкретного ребёнка и обеспечивать обучение целой группы. А эти две задачи далеко не всегда совпадают. Если один ученик хочет за двадцать минут выяснить происхождение какого-нибудь термина, это прекрасно для его личного интереса, но совершенно не означает, что остальные двадцать девять человек должны двадцать минут сидеть и ждать.

Поэтому странно требовать от массовой государственной школы одновременно выполнять функции обычной школы, репетитора, кружка по интересам, психолога, воспитателя и персонального наставника для каждого ребёнка. Это уже совершенно другая модель образования, требующая другого количества педагогов, другого финансирования и, главное, гораздо меньшего количества учеников на одного преподавателя.

Право ребёнка задавать вопросы — это прекрасно. Обязанность учителя бросать ради каждого вопроса программу всего класса — совершенно другое. Если мы хотим персональное образование, давайте честно признаем, что оно требует персональных ресурсов. Нельзя взять массовую школу, оставить в классе тридцать человек, дать учителю сорок минут на урок и одновременно требовать от него работать так, будто перед ним сидит один-единственный ученик.

Вот подписчица говорит, что в демографию просто не вкладывают достаточно ресурсов. Но простите, друзья. А сколько ещё надо вложить? Столько, сколько сейчас государство вкладывает в ребёнка, человечество вообще никогда в своей истории не вкладывало. Беременную женщину наблюдают врачи, существует отдельная система дородовой помощи, выплачиваются пособия по беременности и родам, существуют выплаты при рождении ребёнка, материнский капитал, ежемесячные пособия, льготы многодетным семьям, бесплатные детские сады и школы, бесплатная медицина для детей, а высшее образование во многих случаях либо бесплатно, либо частично оплачивается государством. В России один только материнский капитал в 2026 году составляет 728,9 тыс. рублей на первого ребёнка и до 963,2 тыс. рублей при соответствующих условиях рождения второго и последующих детей. Пособие по беременности и родам для работающей женщины рассчитывается исходя из 100% среднего заработка, а единое пособие распространяется на беременных и детей до 17 лет из семей, соответствующих критериям нуждаемости. Да, понятно, что цены тоже идут вверх, но и государство не может без конца выкручивать размер пособий, потому что серьёзные льготы и пособия прямо отражаются на рынке.

Давайте посмотрим на Европу, Франция десятилетиями строила одну из наиболее развитых систем семейной поддержки в Европе: пособия, налоговые льготы, оплачиваемые отпуска по уходу за ребёнком, субсидируемые ясли и детские сады. В 2019 году французские расходы на семейные пособия составляли около 3,44% ВВП — один из самых высоких показателей в ОЭСР (организации экономического сотрудничества и развития) . И Франция действительно долгое время имела одну из самых высоких рождаемостей среди развитых стран. Но даже там рождаемость после 2015 года начала снижаться, а к 2022 году суммарный коэффициент рождаемости составлял уже 1,79 ребёнка на женщину. То есть огромная система поддержки может сделать ситуацию лучше относительно других стран, но она не отменяет общий демографический тренд.

Можно посмотреть на Польшу. Там вообще был введён знаменитый механизм 500+, который с 2016 года давал 500 злотых в месяц на ребёнка, а с 2024 года размер выплаты увеличили до 800 злотых. Программа действительно заметно снизила детскую бедность. Вот только с рождаемостью получилось значительно интереснее: по оценке ОЭСР, после первоначального небольшого эффекта рождаемость устойчиво вверх не пошла. С 2017 года суммарный коэффициент рождаемости не увеличивался, несмотря на огромные расходы государства. То есть деньги прекрасно могут решить одну проблему — например, снизить бедность семей с детьми, — но совершенно не обязаны решить другую проблему, а именно заставить людей заводить больше детей. Плюс, поляки чрезвычайно религиозные люди, но тем не менее даже это не поднимает рождаемость как и запрет абортов.

В Венгрии Виктор Орбана в свое время вообще сделал демографическую политику одним из центральных направлений государства: налоговые льготы для семей, поддержка многодетных, жилищные программы и прочие меры. Расходы на семейную политику там поднялись выше 3% ВВП. И да, Венгрия смогла поднять суммарную рождаемость относительно крайне низких значений начала 2010-х и приблизить её к среднему уровню ОЭСР. Но даже сейчас это не какие-то фантастические три-четыре ребёнка на семью. Более того, свежий обзор ОЭСР прямо показывает, что в международном сравнении расходы на поддержку семей сами по себе не имеют простой прямой связи с уровнем рождаемости.

А теперь самое показательное — Южная Корея. Вот где государство уже реально пытается заливать демографическую проблему деньгами. Пособия на детей, выплаты при рождении, оплачиваемые отпуска, расширение детских садов и дошкольного ухода, жилищные программы. С 2023 года центральное правительство ввело выплату родителям новорождённых в размере 700 тыс. вон в месяц, а с 2024 года увеличило её до 1 млн вон (около 750$). При этом, по оценке ОЭСР, несмотря на резкое расширение семейной политики, результаты оказались весьма ограниченными: рождаемость продолжала падать, а полученные эффекты были маргинальными. ОЭСР связывает корень проблемы прежде всего с конфликтом между карьерой и материнством, стоимостью жилья, рабочей культурой и высокой ценой потери женщиной профессионального дохода.

Причём Корея здесь особенно интересна именно потому, что она позволяет ответить на аргумент «просто надо больше денег». Ну хорошо, государство уже существенно увеличило расходы. И что? Оказывается, человек — не автомат, в который засовывают миллион вон и получают на выходе ребёнка. Если женщина понимает, что рождение ребёнка означает для неё несколько лет выпадения из карьеры, снижение будущего дохода, проблемы с жильём и необходимость конкурировать на крайне жёстком рынке труда, одна дополнительная выплата далеко не всегда меняет её решение. ОЭСР прямо указывает, что расширение семейной политики в Корее пока оказалось недостаточным для совмещения работы и материнства.

Да и вообще ОЭСР довольно недвусмысленно пишет о международном опыте: денежные трансферты семьям обычно дают нулевой либо умеренно положительный эффект, причём нередко временный. Более устойчивую связь с рождаемостью показывают оплачиваемый родительский отпуск и доступная система ухода за детьми, но и они не объясняют всего разнообразия демографических результатов. В странах с комплексной семейной политикой — Франции, странах Северной Европы, Венгрии — расходы могут составлять около 3% ВВП и более, однако это всё равно не гарантирует рождаемость на уровне простого воспроизводства.

И вот поэтому я бы вообще разделял две совершенно разные вещи. Помогать семьям нужно обязательно. Если государство может сделать рождение ребёнка дешевле, снизить риск бедности, дать семье нормальное жильё, бесплатную медицину, детский сад, школу и возможность не выбирать между ребёнком и карьерой — это прекрасно. Более того, некоторые программы действительно дают измеримый эффект: снижают детскую бедность, помогают родителям сохранить работу, сокращают стоимость воспитания детей.

Но утверждать, что после этого люди автоматически начнут рожать по трое-четверо детей, — это уже совершенно другой разговор. Международный опыт такого закона не показывает. Государство способно снизить цену ребёнка, но не способно просто административным решением повысить субъективную ценность большой семьи.

И вот мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Если проблема была бы исключительно в деньгах, человечество уже давно нашло бы решение. Просто выдавали бы достаточно денег — и рождаемость росла бы. Но мы видим Францию, Венгрию, Польшу, Южную Корею, Скандинавию и десятки других примеров и обнаруживаем гораздо более сложную картину. Поэтому разговор о демографии — это не только разговор о размере пособия. Это разговор о том, каким вообще стал современный человек, чего он хочет от своей жизни и какое место в этой жизни он готов отвести детям.

Ну и, сделав круг, мы снова возвращаемся к тому самому вопросу: почему в России вообще решили начать пестовать традиционные ценности. Всё в конечном итоге упирается в демографию. Если государство не может принципиальным образом изменить существующую потребительскую модель экономики, остаётся пытаться менять само мышление людей. Желательно, с малых ногтей. Не заставить человека рожать приказом, конечно, а хотя бы сделать большую семью нормальной, понятной и желательной жизненной стратегией.

Но и здесь мы упираемся в целую кучу проблем. Во-первых, формализм на местах. Любую хорошую идею можно угробить, если превратить её в очередной набор отчётов, мероприятий и KPI. Провели классный час, повесили плакат, отчитались наверх, сфотографировали детей — всё, мероприятие состоялось. А что дети из этого вынесли и изменилось ли у них вообще какое-то отношение к семье, браку и детям — это уже вопрос десятый. В результате вместо воспитания получается очередная бюрократическая имитация воспитания.

Во-вторых, люди у нас, будем откровенны, не всегда хорошо воспринимают инициативы, спущенные сверху. Особенно когда им начинают объяснять, как именно они должны жить, сколько детей рожать и какие ценности считать правильными. Часть родителей вполне может воспринимать такую политику в штыки и передавать своё отношение детям. И получается довольно забавная ситуация: государство пытается через школу сформировать одну систему представлений, а ребёнок вечером приходит домой, где ему говорят совершенно обратное.

В-третьих, если мы говорим про условное «Семьеведение», надо понимать, что для современного подростка учитель далеко не всегда является главным авторитетом. Учитель может рассказывать ему про ответственность, уважение, брак и детей, а потом подросток открывает телефон и за десять минут получает совершенно другую картину мира. Социальные сети вообще работают по совершенно другим правилам: там никто не требует писать контрольную и слушать сорок минут лекцию. Там алгоритм просто подсовывает человеку ещё десять роликов на ту же тему, которая его зацепила.

А дальше идут родители, друзья, родственники, блогеры, сериалы и вообще вся окружающая среда. И вот здесь государство сталкивается с совершенно неравными ресурсами. Один школьный урок в неделю против нескольких часов телефона каждый день — это, мягко говоря, не очень равный бой. А если родители сами в разводе, постоянно рассказывают ребёнку, какие все мужики козлы или какие все бабы меркантильные, то школьный рассказ про взаимное уважение мужчины и женщины вообще может выглядеть каким-то цирком в его глазах.

Поэтому сама идея воспитания семейных ценностей понятна. Если государство хочет хотя бы попытаться изменить демографическую ситуацию, ему действительно приходится работать не только с пособиями и квадратными метрами, но и с культурными установками. Вот только для этого нужна среда, в которой семья действительно выглядит привлекательной жизненной моделью. А создать такую среду значительно сложнее, чем написать указ и поставить галочку в отчёте.

Государство пытается научить человека семейной жизни в тот момент, когда его одновременно учат совершенно другому интернет, потребительская экономика, реклама, массовая культура и иногда даже собственная семья. И если первые двадцать лет жизни человека вся окружающая среда говорит ему «живи для себя», а потом государство приходит и говорит «теперь живи ещё и для других», то не стоит удивляться, если этот урок окажется далеко не самым убедительным.

Отдельно здесь стоит отметить эмансипацию женщин. Мы этот фарш обратно в корову уже никаким образом не провернём, да и не надо этого делать. Женщины сегодня получают образование, строят карьеру, работают, зарабатывают деньги и самостоятельно обеспечивают себя. И с экономической точки зрения Россия просто не может взять и сказать: «А теперь половина населения возвращается домой рожать и заниматься исключительно хозяйством». Женщины составляют огромную часть рабочей силы, и выпадение их из экономики означало бы совершенно реальные последствия для рынка труда, производства и сферы услуг.

А значит, изменился и жизненный график самой женщины. Сначала ей нужно получить образование, потом найти работу, приобрести какой-то профессиональный опыт, добиться хотя бы относительной финансовой самостоятельности, а уже после этого думать о детях. И это одна из причин, почему рождение первого ребёнка закономерно сдвигается на более поздний возраст. В Томской области, например, средний возраст рождения первого ребёнка в 2025 году вырос до 29 лет против 27 лет несколькими годами ранее — об этом в сентябре говорила замгубернатора региона Светлана Грузных.

Образование и профессиональная социализация сами по себе требуют времени. Нельзя одновременно увеличить продолжительность этого маршрута и делать вид, что возраст первых родов останется прежним. А если первый ребёнок появляется в 29–30 лет, то окно для рождения второго и третьего становится существенно уже.

Подписчики пишут, что вот у Романа Юнемана есть свой сценарий выхода России из демографического кризиса. Я читал, весьма занятно у Романа всё это написано. Но проблема, на мой взгляд, совершенно в другом. Раздача жилья, развитие социальной сферы, дешёвая ипотека, строительство частных домов, выкручивание религиозности и прочее, прочее, прочее вообще не дают никаких гарантий того, что рождаемость вырастет.

Они могут сделать рождение детей дешевле, удобнее и менее рискованным — и это, безусловно, имеет значение. Но между «у человека есть возможность завести троих детей» и «человек действительно хочет завести троих детей» лежит огромная пропасть. Можно дать семье большую квартиру, нормальную школу рядом с домом, детский сад, поликлинику, участок земли, льготную ипотеку и ещё сверху положить денег. А люди посмотрят на всё это и скажут: «Спасибо, но мы хотим одного ребёнка». И что государство будет делать дальше? Ещё одну квартиру выдавать?

Потому что мы опять упираемся в ту же самую проблему: современная рождаемость определяется не только уровнем благосостояния. У человека сегодня есть масса альтернатив детям. Он может вложить деньги в образование, карьеру, путешествия, собственное жильё, автомобиль, развлечения, наконец просто в свободное время. Ребёнок же — это не очередная покупка, которую можно совершить при наличии подходящей скидки. Это двадцать с лишним лет ответственности, огромные временные затраты и необходимость очень сильно ограничивать собственные желания.

Тут надо понимать, что демографический кризис возник не из-за отсутствия одной конкретной кнопки. Изменился сам образ жизни человека. Изменились экономика, продолжительность образования, возраст вступления в брак, положение женщины, стоимость жилья, структура потребления, отношение к свободному времени и самому понятию личного счастья.

Поэтому я совершенно не против того, чтобы государство делало жильё доступнее, строило школы и детские сады, помогало многодетным семьям и вообще создавало условия для рождения детей. Наоборот, без этого никакая демографическая политика работать вообще не сможет. Но! Мы пока даже не знаем, насколько сильно вообще можно поднять рождаемость в современном развитом обществе исключительно экономическими стимулами.

Государство может убрать человеку тысячу причин не рожать, но оно не может гарантированно создать ему желание рожать. А вот это уже совершенно другая задача. Я пока с большим скепсисом отношусь к любым схемам, где нам обещают: сделаем X, Y и Z — и через десять лет получим по три ребёнка в каждой семье. История последних десятилетий показывает, что такой простой зависимости мы пока не обнаружили.

Подписчики иногда интересуются, как я вообще отношусь к проводимой политике традиционных ценностей в России. Знаете, в целом более-менее положительно, если не учитывать отдельные перегибы. Я родился и вырос в деревне, у нас большая семья, нас трое братьев. В общем, мне эти ценности так или иначе близки по духу, поэтому ничего против них я не имею. Рассматривать их надо не как попытку загнать дорогих россиян обратно в крепостничество, а как одну из попыток выскочить из стремительно нарастающего во всех развитых странах демографического кризиса.

Совсем другое дело заключается в том, что никто в мире пока не знает, каким именно образом из этого кризиса выходить и как устойчиво поднимать рождаемость. Даже миграция не является каким-то волшебным решением: по мере адаптации и смены поколений рождаемость у мигрантских семей во многих странах тоже приближается к показателям принимающего общества. И самое интересное здесь заключается в том, что даже хорошая обеспеченность семьи вообще не гарантирует наличие большого количества детей. Семья может не развестись, иметь нормальную квартиру, две зарплаты, автомобиль, отпуск и всё остальное, а потом спокойно обзавестись одним ребёнком и сказать: «Ну всё, нам достаточно».

Государства по всему миру экспериментируют с совершенно разными подходами. Кто-то пытается заливать проблему деньгами — пособиями, налоговыми льготами, льготной ипотекой и прочими мерами. Кто-то делает ставку на масштабную миграцию. Кто-то пытается возвращать традиционные представления о семье, одновременно добавляя материальные стимулы. Кто-то вообще сочетает все эти инструменты сразу.

Потому что проблема, похоже, гораздо глубже, чем просто отсутствие правильных слов о семье. Современный человек получил огромное количество возможностей жить для себя: образование, карьеру, путешествия, потребление, развлечения, социальные сети, огромный выбор партнёров и возможность в любой момент изменить практически любую часть своей жизни. И всё это с точки зрения личной свободы прекрасно. Но демография требует от человека совершенно другого поведения — долгосрочных обязательств, ограничения собственного потребления, нескольких детей, огромного количества времени и готовности на протяжении десятилетий ставить интересы семьи выше части собственных желаний.

Поэтому государство может сколько угодно рассказывать человеку о традиционной семье, но оно упирается в фундаментальное противоречие: современная экономика учит человека жить прежде всего как самостоятельного потребителя, а многодетная семья требует от него на значительном отрезке жизни стать не потребителем, а человеком, который постоянно вкладывается в других.

И вот как совместить эти две модели — потребительскую и семейную — так, чтобы люди действительно начали заводить по двое, трое и четверо детей, пока, похоже, не знает никто. Именно поэтому я бы не относился к традиционным ценностям как к бесполезной затее, но и считать их универсальным лекарством от демографического кризиса тоже несколько наивно.

Тут проблема для государства упирается в первую очередь в саму модель экономики. Потребительская экономика не может воспитывать никого, кроме эгоистов. Можно сколько угодно вводить «Семьеведение», различные предметы по традиционным ценностям, рассказывать об их важности с самого детского сада. Проблема-то заключается именно в том, что сама модель экономики не может жить без высокого уровня потребления, а высокое потребление почти неизбежно завязано на культуру индивидуального желания: «я хочу», «мне надо», «я заслуживаю», «почему я должен себе в чем-то отказывать». А семья, между прочим, устроена ровно наоборот. Семья — это постоянное ограничение собственного «хочу» ради другого человека и детей.

Плюсом сюда идет авторитет социальных сетей, который для современного ребенка зачастую оказывается выше авторитета учителя. Учитель может сорок минут рассказывать про ответственность, взаимоуважение и семейные ценности, а потом ребенок открывает телефон и получает несколько часов совершенно другого воспитания. Там ему объяснят, каким должен быть «настоящий мужик», сколько должна зарабатывать женщина, какую квартиру тебе обязаны купить родители, какие подарки тебе должен делать партнер и почему ты вообще не обязан терпеть никакие неудобства ради другого человека. И все это подается как единственная верная модель.

А дальше добавляются семейные установки. Особенно если родители развелись и ребенок годами наблюдает не семью, а постоянную войну между двумя полами. Я как-то раз видел в Тик-Токе женщину, которая ругала род мужской на чем свет стоит. Первый раз в жизни видел человека, в глазах которого была настолько жуткая ярость и ненависть к противоположному полу. А на фоне этого видео околачиваются две девчонки. Вот какое им, простите меня, «Семьеведение» в школе? Учитель будет рассказывать им про уважение между мужчиной и женщиной, а дома у них каждый вечер проходит охуенный разбор отношений между двумя полами с совершенно противоположной программой обучения.

И вот в этом, на мой взгляд, заключается главная проблема всей государственной попытки вернуть традиционную семью исключительно через воспитание. Нельзя одновременно строить экономику на постоянном стимулировании индивидуального потребления, разрешать социальным сетям круглосуточно продавать человеку идею собственного исключительного «я», а потом удивляться, почему этот человек плохо понимает, что семья требует компромиссов, ограничений и ответственности. Ребенок в течение двадцати лет получает десятки тысяч часов воспитания от семьи, интернета, рекламы, блогеров, сериалов и собственного окружения, а государство потом выделяет ему один школьный урок и говорит: «А теперь, пожалуйста, традиционные семейные ценности». Ну да, конечно. Очень убедительная конкуренция за детскую голову.

По данным исследования Евгении Мещаниновой, опубликованного в журнале «Социология» №8 за 2026 год, бедность мужчины называется основной причиной разводов в России — на нее приходится 46% указанных причин. Отдельно интересно, что в исследованиях и региональных данных женщины часто выступают инициаторами большей части разводов — встречаются оценки около 70–80%, хотя это не какая-то единая свежая статистика Росстата по всей стране. И что характерно, алкоголизм и наркомания в этой картине оказываются далеко не на первом месте. То есть пресловутый зеленый змий, которым у нас привыкли объяснять чуть ли не весь распад русской семьи, явно не является единственным и даже главным объяснением происходящего.

А вот невозможность обеспечить семью, измены и эгоизм — совсем другая история. Про первую причину я уже неоднократно писал: мы до сих пор пытаемся тащить в современную экономику модель семьи, которая сформировалась совсем в других условиях. Мужчина должен быть добытчиком, женщина сидит дома, занимается детьми и хозяйством, а одной зарплаты хватает на квартиру, машину, детей и еще какую-нибудь дачу. Проблема в том, что современная экономика во многих случаях просто не позволяет среднему мужчине в одиночку обеспечивать тот уровень потребления, который от него при этом ожидается. И социальные сети ситуацию только усугубляют: человеку постоянно показывают чужую красивую жизнь, дорогие квартиры, машины, путешествия и отношения, причем зачастую без объяснения, сколько за всем этим стоит реальных денег и труда.

Про измены говорить, наверное, вообще бессмысленно — тема старая как сам институт брака. А вот эгоизм здесь действительно заслуживает отдельного разговора. Потребительская экономика прекрасно учит человека формуле «я хочу», причем собственное желание очень легко начинает восприниматься как нечто само собой разумеющееся. А если партнер мешает этому «хочу», значит, проблема почему-то оказывается в партнере. Сюда же относится и бытовой эгоизм: упорное нежелание многих мужчин заниматься детьми, готовить, убирать и вообще воспринимать домашнюю работу как свою ответственность. В итоге жена получает не второго взрослого человека в семье, а еще одного ребенка, которого приходится обслуживать.

Ну а с другой стороны, мы получаем совершенно зеркальную историю. И девочки иногда получают ровно такую же модель — когда папа с мамой с детства исполняют любое желание, а социальные сети потом объясняют, что нормальная жизнь должна выглядеть как бесконечное потребление, развлечения и высокий уровень комфорта. В результате мужчина получает большого инфантильного ребенка, женщина — большого бытового ребенка, и оба искренне удивляются, почему совместная жизнь внезапно оказалась не похожа на красивую картинку из интернета.

Подозреваю, что волна разводов в России будет продолжаться не потому, что внезапно все стали плохими людьми или забыли традиционные ценности. Просто сама экономическая и социальная конструкция семьи продолжает меняться. Производительность труда, стоимость жилья, требования к уровню потребления, занятость женщин, социальные сети и доступность альтернативных отношений постепенно меняют саму цену брака и требования к партнеру.

Вопрос теперь скорее в том, научится ли семья адаптироваться к новой экономике — или мы будем еще несколько десятилетий удивляться, почему люди продолжают жениться по старым правилам, а разводиться уже по совершенно новым.

Да и в целом многие хорошие люди со светлыми лицами из западной части нашей страны слабо понимают масштабы государства, в котором они родились и выросли. И, соответственно, слабо понимают масштабы бюджетных вливаний, необходимых просто для того, чтобы поддерживать жизнь на этой огромной территории. Они привыкли к тому, что вокруг есть дороги, школы, больницы, интернет, мобильная связь, электричество и нормальная транспортная доступность, и как-то забывают, что в России есть места, где каждую из этих вещей приходится буквально доставлять за сотни и тысячи километров.

В Республике Алтай открывают дома культуры в селах с населением по 300–400 человек, ремонтируют и строят социальные объекты в небольших поселениях, упрямо и упорно тянут мобильную связь и интернет в отдаленные села. Открываются новые котельные для поселков с населением 2000 человек за 100 миллионов рублей, ведется постоянная модернизация и работа по поддержанию существующей инфраструктуры. Для того, чтобы в населенных пунктах, и главным образом в социальных учреждениях были свет, электричество и вода, республиканские власти тратят огромные по меркам небольшого региона деньги.

В Томской области, например, в следующем году собираются строить модульную школу в поселке Молодежный ради нескольких десятков школьников. Знаете, что сделала бы российская власть, будь она настолько человеконенавистнической и исключительно эксплуататорской, какой ее пытаются представить некоторые авторы? Она бы просто забрала этих детей и распихала по интернатам в Томске. Экономически это было бы гораздо дешевле, чем строить отдельную школу ради нескольких десятков детей. Но государство почему-то делает совершенно обратное. Есть отдаленный город Кедровый, в котором 82% бюджета – это деньги, которые выделят областная власть, сам по себе содержать даже 1000 жителей Кедровый не в состоянии. И это так, просто небольшая капля примеров.

У нас есть настолько дотационные регионы, что значительная часть социальных и инфраструктурных преобразований там фактически осуществляется за федеральные деньги. В некоторых субъектах населения меньше, чем в одном микрорайоне Новосибирска, но эти территории продолжают существовать как полноценные регионы со своими школами, больницами, дорогами, энергетикой и коммунальной инфраструктурой, собственной властью. Туда тянутся линии связи, строятся дороги, модернизируются котельные, завозятся лекарства и оборудование. Организуются автопоезда «Здоровье», плавучие поликлиники и прочие совершенно безумные с точки зрения коммерческой логики вещи. Потому что если считать исключительно по принципу «сколько налогов собрали здесь и сколько потратили», то половину страны можно просто зачеркнуть на карте.

Россия — это не только Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург и еще несколько крупных агломераций. Это огромное количество маленьких поселков, деревень и городов, разбросанных на тысячах километров, причем часть из них существует в условиях, в которых любой объект инфраструктуры становится экономически дорогим просто из-за расстояния и климата, тем не менее государство продолжает их модернизировать и обслуживать.

Увидел тут в Тик-Ток одного очкарика-деколонизатора, который эмоционально объясняет своим подписчикам, как «нехороший и кровавый диктатор Владимир Путин грабит Якутию». Увы, таким людям как этот парень очень сложно понять, что Якутия — это буквально самый богатый регион Дальнего Востока, в который вливается огромное количество денег.

Республика умудряется самостоятельно собирать около 200 миллиардов рублей за счет добывающих компаний, работающих непосредственно на территории, а еще больше 100 миллиардов получает в виде дотаций и трансфертов. Поэтому проблема Якутии вообще не в том, что, якобы, «Москва забирает у них все деньги». Москва не только не забирает все деньги, но и вливает туда огромное количество федеральных средств, о которых многие регионы нашей большой и необъятной Родины могут только мечтать. Проблема Якутии заключается совершенно в другом — в ее географии.

В Якутии вечная мерзлота, отопительный сезон продолжается больше 250 дней в году, а в некоторых районах расходы на тепло и энергетику фактически существуют круглый год. В республике нет крупных собственных запасов энергетического угля, сопоставимых с потребностями региона, поэтому часть топлива приходится везти из Кузбасса. Нет собственной нефтяной базы, железнодорожная сеть развита крайне слабо, а огромные расстояния и речная логистика через Лену создают дополнительные ограничения. Строительный сезон ограничен сроком в 50-60 дней в году. Даже строительство Ленского моста — это не какая-то прихоть Москвы, а попытка наконец-то решить инфраструктурную проблему, которая десятилетиями объективно ограничивала развитие республики.

Понятно, что у Якутии огромное количество природных богатств, но! Добыть алмазы, золото, уголь или нефть — это еще не значит получить готовые деньги в бюджете. Сначала нужно построить дорогу, проложить ЛЭП, завезти технику, обеспечить рабочих жильем, построить котельную, а потом еще все это обслуживать в условиях, где зимой техника может банально замерзнуть наглухо за несколько часов без отопления. В европейской части России завод можно поставить рядом с железной дорогой и крупным городом. В Якутии иногда сначала приходится построить дорогу стоимостью в миллиарды, чтобы вообще появилась возможность что-то построить.

И да, я в целом не согласен с этой картиной мира, где плохой и нехороший Путин якобы сидит в Москве и только и думает, как бы отобрать у якутов последние деньги. Если бы Путин или его предшественники действительно руководствовались исключительно холодной экономической целесообразностью и желанием выжать из территории максимум прибыли, то гораздо проще было бы десятилетиями развивать Якутию вахтовым методом. А местное население просто запинать южней в сторону Байкала или на берега Енисея. Это, с точки зрения сухой экономики, во многих случаях было бы гораздо дешевле, чем десятилетиями содержать полноценную городскую инфраструктуру в условиях вечной мерзлоты.

Но Москва этого не делала, не делает и, судя по всему, не собирается делать. Наоборот, государство продолжает вкладывать огромные деньги в дороги, энергетику, социальную инфраструктуру и транспорт, чтобы люди могли нормально жить там, где исторически сложились их города и поселения.

Поэтому якутский вопрос гораздо сложнее примитивной схемы «у богатой Якутии Москва все забрала». Да, распределение налоговых доходов можно обсуждать, можно спорить о том, какая доля доходов от добычи должна оставаться в регионе, можно критиковать конкретные федеральные и республиканские решения. Но объяснять все проблемы Якутии исключительно колониальной эксплуатацией — это значит не вникать в географию, климат, расстояния и стоимость инфраструктуры. А без них экономика Якутии вообще становится какой-то непонятной, типа: ресурсы сами добываются, дороги сами строятся, тепло само приходит в дома, а деньги на «заполяный Дубай» почему-то загадочным образом исчезают в Москве.

Хороший пример такой технологии — стремя и специальное седло с высокой лукой. Кто именно и где первым придумал эти элементы в том виде, в котором они затем распространились по Евразии, до сих пор остаётся предметом исторических споров. Тем не менее, технологии верховой езды, сформировавшиеся и развивавшиеся в глубинах Азии, постепенно распространялись на запад и серьёзно изменили европейское военное дело. И вот здесь важно понимать, что стремя — это не просто металлическая петелька, в которую человек вставляет ногу. Вместе с подходящим седлом оно позволяло всаднику гораздо лучше фиксировать своё положение на лошади, сохранять равновесие и эффективнее использовать оружие.

Разумеется, конные воины существовали тысячелетиями. Конница появилась задолго до стремян и была чрезвычайно важной военной силой. Но когда в распоряжении всадника оказывается комплекс технологий, позволяющий ему устойчиво сидеть в седле, управлять лошадью и одновременно наносить мощный удар длинным копьём, возможности тяжёлого конного боя резко возрастают. Всаднику уже гораздо проще вложить в удар массу собственного тела и движущейся лошади, не потеряв при этом равновесие. А высокое седло дополнительно фиксирует человека и позволяет ему выдерживать нагрузку и не вылететь с лошади.

И вот тут, как раз, появляется возможность содержать и использовать тяжёлую конницу как особый тип войск. А для этого нужны дорогие лошади, оружие, доспехи, обучение, специальное снаряжение и люди, которые могут позволить себе всё это приобрести и постоянно содержать. То есть военная технология начинает постепенно влиять уже не только на поле боя, но и на общественное устройство.

В Европе этот процесс в конечном итоге оказался связан с формированием того самого сословия, которое мы сегодня называем рыцарством. Само слово «рыцарь», кстати, в разных европейских языках исторически связано с обозначением всадника или конного воина. Рыцарство формировалось постепенно, в результате целого комплекса процессов: развития феодальных отношений, профессионализации военного дела, распространения тяжёлого вооружения, изменения системы землевладения и появления слоя людей, для которых военная служба верхом стала особым социальным занятием.

И вот это уже прекрасный пример того, о чём я говорил выше. Одна технология может перейти от одного народа к другому, затем изменить производительность или боевые возможности этого народа, а дальше запустить целую цепочку социальных и политических изменений. Сначала мы имеем маленькую техническую инновацию — стремя и усовершенствованное седло. Затем меняется способ ведения войны. Потом меняется значение конницы. Затем возникает необходимость содержать особый воинский слой. А уже вокруг этого постепенно формируется совершенно определённая социальная система.

Именно поэтому культура — это далеко не только песни, сказки и орнаменты. Культура включает в себя способы производства, технологии, оружие, способы передвижения, организацию труда и вообще огромное количество практических решений, которые люди передают друг другу. Иногда вместе с технологией распространяется слово или узор, иногда — религиозное представление, а иногда распространяется вещь, которая настолько сильно повышает возможности человека, что вслед за ней начинает перестраиваться всё общество.

А вот как одна и та же культура вообще распространялась среди разных племён? Да легко и просто. Люди постоянно контактировали друг с другом, что-то продавали, что-то покупали, воевали, мирились, переселялись, брали пленных, женились на соседях и, разумеется, постоянно таскали друг у друга всё самое полезное и интересное.

Если мы уйдём совсем уж в глубокую древность, механизм был вообще предельно простой. Наши далёкие предки увидели, что у соседа палка-копалка лучше копает, — и сделали себе такую же. Увидели, что сосед придумал более удобное копьё, — переняли конструкцию. Появился копьеметатель, который позволил швырять самое важное оружие в истории человечества на гораздо большее расстояние, — естественно, технология начала распространяться дальше. Причём совершенно необязательно, чтобы два племени при этом становились одним народом.

И вот здесь есть один важный момент — производительности труда. На самом деле это один из фундаментальных механизмов культурной преемственности. Если какая-то технология позволяет человеку добывать больше еды за то же самое время, охотиться эффективнее, лучше обрабатывать землю, строить более прочные жилища или эффективнее защищаться от соседей, у неё появляются колоссальные шансы на распространение. Люди могут совершенно не понимать физики процесса, не знать, кто первым это придумал, и вообще считать соседнее племя странными дикарями, но полезную технологию всё равно будут копировать.

Причём вместе с одной технологией очень часто приходит целый пакет культурных изменений. Вы придумали новый способ обработки металла — вам нужны новые инструменты, новые специалисты, новые формы торговли и новые способы организации труда. Появилось эффективное оружие — меняется военное дело. Улучшилось земледелие — появляется возможность прокормить больше людей, растут поселения, усложняется общественная структура. То есть одна маленькая инновация может потянуть за собой целую цепочку изменений, а затем эта цепочка начинает распространяться дальше.

Именно поэтому совершенно нормально, когда мы обнаруживаем похожие элементы культуры у народов, которые никогда не были одним народом и даже могли говорить на совершенно разных языках. Они могли просто много столетий жить рядом и постоянно обмениваться друг с другом. Сегодня один народ заимствовал у соседа технологию, завтра другой перенял элемент одежды, послезавтра третий начал использовать его орнаменты, а через несколько поколений уже невозможно сказать, кто именно первым всё это придумал. Культура постепенно перестаёт быть исключительно «чьей-то» и превращается в общий результат взаимодействия множества человеческих сообществ.

Одни элементы исчезают, другие сохраняются, третьи приходят извне и становятся настолько привычными, что через несколько поколений их уже воспринимают как исконные. Именно так культура и живёт — не через сохранение в первозданном виде, а через постоянное копирование, отбор и переработку того, что люди считают полезным, красивым, удобным или просто привычным.

Рассказали тут моему приятелю гиды на Алтае историю о том, что найденная на плато Укок мумия, более известная как принцесса Укока, является чуть ли не прародительницей всех тюрок и всё в таком же духе. Но полноте, господа гиды, какие тюрки?

Объясню простыми словами. Здесь надо понимать одну очень важную вещь. Пазырыкская культура существовала задолго до того, как в Алтае появляются собственно тюркоязычные народы. Поэтому называть человека, жившего в этих местах за несколько столетий до нашей эры, тюрком — примерно то же самое, что называть римлянина современным итальянцем только потому, что он жил на территории нынешней Италии.

При этом другая крайность — рассказывать, будто между пазырыкцами и современными алтайцами вообще нет никакой связи. Она как раз есть, и довольно интересная. Генетические исследования показывают, что пазырыкское население Алтая имело сложный смешанный восточно- и западноевразийский генетический состав, а некоторые исследования находят заметное генетическое сходство пазырыкских образцов с современными алтайцами. Но это не означает существования какой-то прямой и непрерывной этнической линии длиной в две с половиной тысячи лет.

Что вообще археологи имеют в виду, когда говорят «пазырыкская культура». Потому что слово «культура» в данном случае очень легко неправильно понять. Это не народ в современном смысле слова, не этнос, не государство. Это определённый набор материальных и обрядовых признаков: как люди хоронили умерших, какие сооружения строили, какие вещи клали в могилы, какую посуду использовали, как украшали оружие и конскую упряжь, какие художественные мотивы применяли, каким образом организовывали хозяйство. Если подобный набор признаков устойчиво повторяется на большой территории и в определённый исторический период, археологи и говорят о той или иной археологической культуре.

Когда мы говорим «пазырыкская культура», мы прежде всего говорим о сходстве образа жизни и материального мира определённых групп населения. Это могли быть разные племена, роды и сообщества, которые вообще могли не воспринимать себя единым народом. Они могли говорить на разных языках, иметь разное происхождение и при этом пользоваться похожими предметами, соблюдать сходные погребальные обряды и разделять определённые представления о мире. В древности вообще не существовало нашего современного набора национальностей. Фишка в том, что самым близким к принцессе Укок современным народом являются не алтайцы, а кеты и селькупы.

Представьте себе Алтай как огромный исторический перекрёсток. Одни группы населения приходят, другие уходят, третьи смешиваются между собой, кто-то меняет язык, кто-то перенимает религиозные представления соседей, кто-то заимствует технологии и элементы одежды. При этом далеко не всё исчезает вместе с людьми, которые когда-то это создали. Какие-то элементы продолжают существовать, меняясь из поколения в поколение. Один и тот же художественный мотив может прожить несколько столетий (а то и тысячелетий.

Посмотрите хотя бы на знаменитый звериный стиль. Пазырыкское искусство буквально наполнено изображениями оленей, хищников, горных козлов, грифонов и различных фантастических существ. И вот здесь особенно интересно посмотреть на современных алтайцев, прежде всего на южных. В алтайском декоративном искусстве, орнаментах, прикладном искусстве и современной реконструкции традиционных мотивов мы видим вещи, которые вполне можно рассматривать в контексте очень долгой истории местной художественной традиции, которая заимствовалась, развивалась и передавалась из поколения в поколение.

Мы можем смотреть на традиционное коневодство, устройство кочевого и полукочевого хозяйства, отношение к горному ландшафту, элементы одежды, украшения, музыкальные инструменты, фольклорные мотивы и обрядовые представления. Нельзя сказать, что всё это напрямую пришло к современным алтайцам от пазырыкцев и за две тысячи лет вообще не изменилось. Разумеется, изменилось и очень сильно. Но и представлять историю так, будто пазырыкцы исчезли, затем Алтай оказался полностью пустым, а потом однажды пришли тюрки и построили здесь совершенно новую культуру с нуля, тоже неправильно.

История обычно гораздо скучнее для тех, кто любит простые схемы, и гораздо интереснее для тех, кто готов разбираться. Население перемещалось, смешивалось, меняло язык, вступало в контакты с соседями. Появлялись новые политические объединения, распространялись новые религии, менялось хозяйство. Но при этом какие-то старые элементы продолжали жить внутри новых культур (сколько там у русских живет Масленица?). Поэтому современный алтаец совершенно не обязан быть генетической копией пазырыкца, чтобы иметь с ним историческую связь. Точно так же современный алтайский язык не обязан происходить непосредственно из языка пазырыкцев, чтобы в культуре современных алтайцев сохранялись элементы гораздо более древнего местного наследия.

В этом смысле современные алтайцы — это результат сложнейшей истории Алтая, в которой древнее местное население, последующие миграции, смешение различных групп и тюркские языковые и культурные процессы постепенно создали тот мир, который мы сегодня называем алтайским.

Рассказываю землякам, которые не до конца понимают, почему медведи пошли из леса к людям именно в этом году. Тут, конечно, есть причина и в лесных пожарах, есть причина и в неурожае в тайге. Однако и пожары, и неурожаи случались до этого, но тем не менее такой проблемы в таких масштабах не наблюдалось. Знаете, вся причина тут кроется в эффекте накопления. Когда популяция начинает достаточно быстро расти, ей рано или поздно становится тесно в собственных лесах, и животные начинают осваивать новые пространства. Экспансия — это одна из основ существования любых живых организмов на нашей планете. Популяция росла, численность косолапых копилась — и в определённый момент вся эта накопленная масса начала выходить к людям.

Причём здесь важно понимать: медведь просто ищет еду и старается выжить. Если в привычном ареале кормовая база просела, а численность животных при этом уже достаточно большая, начинается движение в те места, где есть альтернативные источники пищи. А рядом с человеком этих источников полно: помойки, свалки, сады, пасеки, домашний скот, зерно, ягоды и всё остальное, что пахнет едой. Один медведь нашёл корм около населённого пункта, не погиб и получил положительный опыт — дальше этот маршрут могут начать осваивать и другие.

Нельзя смотреть на каждого вышедшего к людям медведя как на отдельную случайность: один забрёл из-за пожара, второй из-за неурожая, третий просто потерялся. Это части одного большого процесса. Если популяция выросла, то даже возвращение нормальной кормовой базы не обязательно мгновенно уберёт проблему. Животных уже стало больше, часть из них уже освоила новые территории, а некоторые молодые особи вообще начинают искать собственные участки.

Поэтому я бы не стал объяснять происходящее исключительно каким-то одним фактором вроде пожаров или плохого урожая кедрового ореха. Они вполне могут быть спусковым крючком, но саму основу для этого всплеска вполне мог создать процесс, который шёл несколько лет до этого: рост численности, расселение и постепенное расширение ареала. И если это так, то рассчитывать на то, что следующей весной все медведи просто дружно развернутся и уйдут обратно в лес, довольно наивно.

И тут встаёт вопрос: а как нам вообще защищать и без того умирающее в постиндустриальном мире село? На мой взгляд, здесь государству придётся возвращаться к совершенно простой вещи — к праву людей защищать себя от хищников непосредственно в границах населённого пункта. Должен существовать понятный механизм, позволяющий в ситуации непосредственной опасности защитить людей и своё хозяйство и не превратить потом человека, спасавшего собственную семью, в фигуранта уголовного дела.

Проблема ещё и в том, что в таких местах физически мало людей, которые способны быстро отреагировать на подобную угрозу. Может быть один участковый на несколько сёл, а расстояния там такие, что ему ещё добраться до места нужно. Это не город, где наряд полиции может приехать через несколько минут. Поэтому полностью перекладывать такую ответственность на государственные службы просто невозможно.

При этом речь, конечно, не должна идти о том, чтобы превратить каждое село в охотничьи угодья и дать людям возможность просто бегать по лесу и стрелять во всё, что движется. Есть огромная разница между охотой и защитой населённого пункта. Если медведь находится далеко в тайге — это одна ситуация. Если он уже пришёл в деревню, ломает хозпостройки, подходит к людям, таскает скот, давить собак и представляет непосредственную опасность — совершенно другая. И государству эту разницу необходимо учитывать, иначе получается парадоксальная ситуация: зверь находится в естественной среде обитания, но как только он выходит к человеческому жилью, местный житель оказывается практически беззащитным перед ним и одновременно боится последствий за попытку защититься.