Два кило дуранды*

Ольга Берггольц
30 января 1942 года

Вчера умер Коля.
Я еще не понимаю этого. Он вернется. Это пройдет.
ОН ВЕРНЕТСЯ.
Вместе с Юркой ходили в больницу, и я решила, что пусть его похоронят от больницы, в траншее, в братской могиле. Мы на фронте, и пусть его похоронят как солдата, на фронте, в братской могиле.
Делать деревянный ящик за 250 грамм хлеба, копать могилу за 500 грамм, везти его на саночках через весь город, бегать к обидчикам-властям, в ЗАГСы и прочее, – зачем? Разве это нужно ему и хоть чем-нибудь выразит мою любовь к нему? Разве это поможет ему теперь? Лучше отдать этот хлеб опухшей Марусе, накормить ее, помянуть его хлебом.
Он очень одобрил бы меня за это. «Я расскажу ему это, — подумала я, решив, и он одобрит меня».
Ведь то же он говорил Фоминой. [...]
Он просил меня досмотреть эту трагедию до конца. Зачем?
Сделать надо так: у меня есть политура, принять люминал.
Когда напьешься, то ничего не страшно.
Я, видимо, все же приду к этому.
Надо проверить – не беременна ли. Ведь это может быть – его
ребенок. Больше шансов за то, что Юркин (я не успела обрадовать его тем, что будет ребенок, – я брялась нагрущить его лишней тревогой за себя, – ведь он и так за меня мучился!), – но очень много и за то, что его – 6 ноября 1941 г., – если только прекращение менструаций – не от голода.
Я еще что-то не все понимаю.
Юркин практицизм и бодрое настроение – все не обижает, не
оскорбляет меня, все идет мимо.
Я отделяюсь.
Я ем: «щи-то ведь посолённые...» Юрка хорошо кормит меня.
Я постараюсь уехать к Мусе, к Мусе, на Сивцев Вражек...
А в понедельник пойду к моему папе.
Нет, что-то не то происходит.
Я успею умереть.

#ольгаберггольц

Ольга Берггольц
27 января 1942 года

Была у Коли. Он вновь не узнал меня. Он лежит без белья, потому что все время мочится под себя. Насколько я знаю, это признак последней стадии истощения. И отец то же сказал. Он съел все, что я принесла, — 2 стакана очень крепкого бульона с фаршем, штук 13-14 белых лепешечек, грамм(ов) 100 сахарного песку, плитку отличного шоколада. Он лежал, глядя в стенку, жевал, по-моему совершенно равнодушно, и я вздрогнула от радости, когда, уже съев все, он сказал: «Дай еще шоколадику...» Значит, хоть какая-то реакция на еду есть. Бредит, –и вдруг включился в бред шизофреника – Бурлакова, — тот кричал все, чтоб ему несли его порцию шпик и хлебца, и Коля тем же тоном добавил: «И печенье-меченье...» Галлюцинирует: «Вот Муська торчит». Хорошо еще, что уже два дня нет припадков... Может быть, выживет? О, может быть, выживет?! Быть может, вернется в нашу квартиру?

Вчера у меня были очень жестокие мысли: я думала, что если он умрет, то это ему лучше, он ведь так страдал из-за своей болезни. И мне лучше, – разве я не мучилась и не изнемогала от его болезни последнее время уже до отчаяния?

Я буду свободна, я смогу делать все, что хочу. Я уеду в Америку и там напишу книгу о том, что так нельзя и что у людей нет выхода, кроме любви к самым близким людям... Впрочем, я сама не знаю, в чем выход...

Я думала так, — спокойно, устало, равнодушно. Сегодня пришла в нашу ледяную, разоренную квартиру, – стала брать одеяло, – увидела, как у Коли заботливо все было собрано к отъезду, – и закричала. Нет, что я, нет, нет! Как же так, если его не будет? Как же жить? Как же он? Он так мало радовался.
Он не успел развернуться во всю мощь своего редчайшего ума и таланта. Он хотел детей. Он любит меня и радуется мне, и не успел еще как следует насладиться мною, – я знаю, я еще не усладила его, мне всё казалось – за 12 лет, что все счастье с ним — впереди...

Что все эти мои романы – по сравнению с Любовью с ним?! Они и не мешали ей – и только ярче и глубже я чувтстовала ее.

О, Коля, свет мой, душа моя, дыхание мое, – выживи! Выдержи! Вернись ко мне хотя бы таким, как ты был в декабре – жалким и кротким, я вынесу тебя, – я же люблю Тебя!
Мучительно хочется пить, – и нет ни капли воды.

#ольгаберггольц

Владимир Богданов
23 января 1942 года

Чем дальше, тем хуже, за январь месяц до 23-го числа выдали: по 200 мяса, 50 гр. масла, по 300 гр. крупы и по 100 гр. конфет, а вот уж месяц кончается, хлеба не прибавляют. Благодаря отцу, получил бюллетень и не схожу с кровати, у меня совсем отнялись ноги и весь я истощен до крайности. Нет сил самому одеться, а ночью меня отец подымает в уборную. Лишь сегодня огромными усилиями заставил написать себя эти строки. Надежды у меня никакой, пожалуй все скоро загнемся.

#владимирбогданов

Василий Савельев
19 января 1942 года

Понедельник. Вот я, советский учитель, в немецких условиях начинают привыкать просить подаяние у населения. Как это ни прискорбно, но это свершившийся факт. Сегодня утром пошел в дер. Ветчины через озеро, прошел в Замостье и заходил в каждый дом, где были хозяева. В Ветчинах подавали почти только картофель, за исключением двоих (ячмень), а в Замостье — исключительно зерно: рожь, овес. Собрал картофеля около пуда и зерна 3 кг. Вот и всё. У свата Вас. Ив. попал к обеду. Домой пришёл к 5 часам. Сегодня, хотя и праздник — Крещенье, но этого почти не чувствуется, разве только лампадки горят у икон. Все плачут и стонут. В Ветчины частенько приходят партизаны. Вот и вчера вечером были человек 5. Просили хлеба или поесть, но сами ничего не брали. Им не очень рады — даже тушат свет при их появлении. В Елемне они сильно избили какого-то Исакова, который был продавцом в магазине. Они требовали табаку и продуктов, а взяли ржи и овса. Сегодня мороз 20˚, но резкий ветер — поморозил ухо и лицо.

#василийсавельев

Василий Савельев
16 января 1942 года

Пятница.
Вчера пошёл в блиндаж за дровами, а там уже был Семёнов А. (сапожник), и мы с ним сообща заготовили по 10 брёвен — разобрали потолок. Устал сильно, до дрожи рук и ног. Сказывается недостаточное питание. Сегодня ночевали беженцы: мать с дочерью из Пушкина. Оттуда они уже 4 мес. Но и при них немцы вывозили обстановку, материалы и оборудование. При них расстреливали и вешали евреев целыми семьями. Теперь они шли от Кингисеппа, где жили долго, но опять немцы их выселили дальше, хотя там и было хорошо. Мясо было по 20 руб. за кг(коровина), картофель — 30 руб. мешок. Население живёт очень хорошо. Наши бомбардируют Нарву и станции. Будто фронт около Котлов. Вчера температура — 15˚ — 10˚, а сегодня — 21˚.

17-го налил литр керосину, и ещё осталось немного.

#василийсавельев

Владимир Богданов
12 января 1942 года

Видимо делаю в дневнике последние записи. День ото дня все хуже и хуже. Я уже не могу двигаться, едва поворачиваюсь в кровати, вообщем дошел до последней точки, надежды на поправку у меня нет.

Положение Ленинграда обреченное. Полмесяца не дают никаких продуктов, народ питается только пайком хлеба и горячей водой, люди умирают пачками, прямо на улице падают как снопы. Наша семья питается буквально хлебом и водой, уж крупы, мяса и конфетки не видали полмесяца. В магазинах пусто, детям и то ничего нет, что будет дальше не знаю, отказываюсь говорить, факт, то что смерть голодная и холодная смотрит нам в глаза.
К тому же на улице страшный холод, более -25°. Я прямо не знаю, что делать, 15-го мне не дойти до Военкомата, не нести же меня на носилках, сегодня вызвала мать врача, но когда его дождешься, люди ждут неделями, а бюллетень необходим для Военкомата и продкарточек.

Вообщем положение ужасное во всем городе, все замерло, все стоит, полная разруха из которой не видно никакого выхода. Спасение – чудо. Между прочим на днях удалось с адским трудом похоронить крестного, этому обязан отец. В нашей семье они с Надеждой крепче всех, тетя Сюта с тетей Маней более не менее ходят, а мать и особенно я совсем сдали. Я так уже покойник, просто противно жаловаться, но факт остается фактом, страшное истощение не шутка. А главное впереди туман и никаких перспектив и это все в Ленинграде, вот, что обидно. Было бы тяжело по всему фронту, а то ведь сейчас немец отступает буквально от Черного моря до Калинина, а Ленинградский фронт точно киселем затянуло, какое-то неприятное обречение, из которого мало кто выберется. Действительно немец зажал нас в стальное кольцо. Когда его прорвут???

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
11-12 января 1942 года

11 января
Сижу в госпитале, у постели Кольки. Очень холодно, почти как у нас в квартире, темно, на столике передо мной коптилка. У Кольки – статус-эпилепсия. Оказывается, уже сутки он в состоянии припадка. Когда я пришла, он выкрикивал диким голосом разные вещи насчет того, что мы в плену у Гитлера, что кругом гитлеровцы, что они погубили Россию: «Лешка, подойди к окну и крикни – русский народ, разбегайся». Он был крепко-накрепко привязан веревками к носилкам, руки и ноги – связаны простынями. Когда я давала ему судно – обнаружила, что весь с ног до головы в моче. А какие у него стали ноги, я не видела его раздетым не менее 2х месяцев, – боже, это ужас какой-то, – зеленоватые, тощие, одни кости. (Неужели уснул, молчит...) Даже не отчаяние владеет мною, а какая-то тупость охватила. Он узнал меня сразу, сквозь совершенно помраченное сознание, страшный психопатический бред о германском плене (нет, не спит, наверное, сейчас опять начнет психовать). Кормлю его сахаром, чистым сахаром, о котором истерически мечтаю сама, – боже, 2 чашки моего кофе с чистым сахаром, да если еще внакладку, – это же предел желаний. Я обнаружила у него в бумажке несколько крупных кусочков сахару, – наверное, для меня экономил, солнце моё. Я десять раз завертывала его в бумажку, любовалась и мечтала, как завтра буду на радио пить с ним кофе, но вот, почти весь скормила. Я боюсь, что в таком состоянии истощения, в котором он сейчас, он не вытянет. Ничего, я, м б, достану сахару у спекулянтки и, кроме того, все-таки взяла кусочек и утром из его пайка возьму, – если он весь не съест. (Идиотки-сестры шлепают через палату, не закрывают двери... вот опять кто-то лезет, какой сон, твою мать, не дадут ему уснуть, а он явно засыпает...) [...]
О боже, боже, может, вспомнишь,
Почем нас в люди отпускал!

12 января
Почти не спала. Коля всё кричал и умолял развязать ему руки и однажды с непередаваемой мольбой крикнул: «Развяжи, Оленька... матушка... ХРИСТА РАДИ! ХРИСТА РАДИ!» [...]

Я знаю, что он не погибнет, и потому оставила его на попечение добрых людей в больнице и не осталась с ним больше сама. Да и то, – я не спала уже 2 суток, изголодалась. Правда, обслуживающий персонал выкрал для меня тарелку супа, половину я скормила Коле. [...]
Я мерзла до детского плача возле него и уходила греться в общую палату. Там едва светила коптилка, скученные постели, кто-то спит на стульях, у коптилки две молоденькие санитарки. Я жалобилась им с оттенком какой-то фальши, и упала головой около коптилки и уснула, – а из морозной комнаты Коля кричал: «Оля! Оля! Ты дура, Оля, ты среди врагов, среди гитлеровцев, сейчас они будут тебя насиловать...»

Я не шла к нему, – не могла, – какой он мучитель, какой палач, несчастный мой Коля, как я ненавижу его – до крика и люблю всей кровью. И я не шла, а когда он затихал – обмирала – «умер», – натыкаясь на вещи, бежала к нему, – но он даже не спал, он абсолютно не спал, как Ирка и Майка перед смертью, – и, увидев меня, – бормотал все то же.

#ольгаберггольц

Василий Савельев
7 января 1942 года

Среда.
Сегодня праздник — Рождество. Ходил, хотя было и неудобно, и стыдновато, в дер. Заозерье по семьям родителей учеников, чтобы собрать чего-нибудь для пропитания, но сходил в 8 домов и дали только картофеля, а зерна нет. Всего собрал около 1 ½ пудов. А ведь, идя туда, надеялся, что дадут и зерна, да не вышло. Везде беднота и нехватка. Одна у всех дума; как прожить. В каждом доме слёзы и вздохи об отсутствующих членах семьи.

Погода не рождественская — ветер с севера, метель — дороги занесло. Вчера разгребал дорогу, а сегодня нет. Сегодня без меня было собрание: участок дороги деревни разделят по 60 м. на человека — каждому свой участок. И это будет лучше.

Ночует беженец из Лигова, идёт домой за Лугу. Уже 3 мес. из Лигова. Говорит, будто, у наших взята Александровская, Пушкин, Новгород и до Котлов. Я почему-то не верю в это.

#василийсавельев

Владимир Богданов
3-4 января 1942 года

3 января
Мучительно тянутся дни. Сидеть без света, воды, целый день с пустым желудком – ужасно. Радио тоже еле говорит, мы только и спасаемся, что у нас тепло, а то совсем гроб. Жалко тетю Маню, она бьется с похоронами крестного, а дело продвигается туго, ей приходится бродить пешком по морозу на завод на Выборгскую сторону. У нас в семье все обессилели, мать, отец, я, тетя Сюта, лишь Надежда держится и снабжает нас продуктами, на Геньку смотреть тяжело, но мы ему еще кое-что урываем и он не так страдает. Слабее всех пожалуй я. Мне каждое лишнее движение по комнате мученье, ничего не могу делать, и рад бы, да силы вышли все. Все больше укрепляется вера в том, если не подкинут вскоре шамовки, свалимся и не встанем, — это не нытье, а вынужденное признание, когда я был сыт, я работал по 13-18 ч. без выходных и чувствовал себя замечательно, а сейчас раз уж довели до такого состояния я невиновен.

А что делается в Ленинграде — страх. Топлива нет, учреждения, заводы, трамваи — стоят. Вообщем, нигде нету ни тока, ни света. Люди изнервничались, изголодались и мрут как собаки в буквальном смысле слова. На улицах трупы не подбираются целыми днями. Покойник сейчас обыденная вещь. Смерть никого не удивляет, каждый день узнаешь о смерти знакомых, но встречаешь это с какой-то апатией, потому что сам можешь загнуться каждую минуту. Отец и все другие пережившие разруху и голод 18-20 гг. говорят, что то время по сравнению с нынешним — малина. Вот когда до нас дошла война, я узнал жизнь и что значит хлеб насущный.

4 января
Тошно писать каждый день об одном и том же, но душа так наболела и хочется с кем-нибудь поделиться, что поневоле пишешь, хоть и тошно браться за перо. К тому же пишу в темноте, достукались до ручки, нечего жечь и даже дошли до того, что нет совершенно спичек, а новых не дают. Немножко есть свет, когда на рынке достанешь за 20-25 р. свечку или какого-нибудь жидкого на коптилку. Вчера из-за темноты легли спать в 7 ч.в., так что за день изломаешь в кровати все бока. Замирает, гаснет жизнь Ленинграда. Отошли времена, когда круглые сутки были бомбежки и стрельба. Сейчас все затихло, тревог нет, стреляют редко, но голодная смерть медленно и верно подбирается к горлу, а так хочется дожить до сытой жизни. Я как вспомню прошедшие времена, просто не верю, что они существовали, все прошло как сон, а война хотя длится полгода, но кажется, что мучаешься так десятки лет. Первые дни войны еще была малина и я бы согласился так жить, но существовать так, как существуем мы последние 2-3 мес., невозможно, никакие силы не выдерживают этого кошмара и я только и думаю, переживем ли мы все это или нет. Хоть бы маленькая поддержка и то бы воодушевила бы каждого, а то на фронтах положение все лучше и лучше, немец повсюду отступает, а мы издыхаем от голода. Было бы не обидно если бы голодали все, а то где-то рядом люди едят досыта, а Ленинград, такой город, обречен на голодную смерть, вот это обиднее всего. Надолго ли у нас хватит еще сил и терпенья? Не знаю. В крайнем случае, если уж я не могу никуда выйти из дому из-за неимения сил, то тянуть не с чего. Счастье мое, что меня поддерживает семья и я хоть обессилел, а все ж пока существую, жил бы один я безусловно бы давно издох, это факт. Дни тянутся мучительно, особенно от безделья, был бы свет и то бы что-нибудь поделал, а так сидишь и смотришь целый день в потолок, просто ужас, на улицу бы рад выйти пройтись, время есть, сил нет. Вот какое положение, выход из которого неизвестно где. Мы лишены сейчас буквально всего. За последнее время перестает идти вода, которая очевидно замерзла, и еле-еле говорит радио. Вообщем полнейшая разруха. Кругом развал и безобразие. Коснись наладится с продовольствием и кончится война, что очень далеко, то сколько надо времени все восстанавливать и приводить в порядок, подумаешь — жуть. Ведь все разбито, переломано, взорвано, особенно в оккупированных районах. Да поистине не было в мире такой войны и кто переживет ее, не забудет на всю свою жизнь, я лично вспомяну частенько.

#владимирбогданов

Василий Савельев
1 января 1942 года

Четверг. Вот и новый 1942-й год! Здравствуй, с новым счастьем! Как всегда, встретили мы его. Дай спокойно прожить тебя, без лишних мук и потрясений. Прожитый 1941 год нас не особенно радовал. Его мы встречали в великой печали: в Ленинграде в больнице находился наш славный мальчик Валя. Был получен неутешительный результат, и мы все время ожидали печального исхода. В мае — его смерть и последние мгновенья его жизни, которые никогда не забудешь. Не успели пережить это горе, как разразилась война и самое тяжкое испытание, сдача без боев территории и приход и власть немцев. Сколько ужасных, умопомрачительных картин пережито за это время! А теперь голодовка у людей и полная отрезанность от мира. 
Вчера новый год встречали вдвоем с Шуриком; никто не пришел, и сами ни у кого не были, не так, как в прошлые годы, когда веселье лилось через край. Вспоминали всё это. Сегодня, для Нового года, некоторые деревни отправлены на расширение дороги для проезда машин, только наши деревни празднуют. Около полудня к сестре Маланье опять пришли четверо «начальников»: (Федоров, Трубкин, из Мурав. Тимофеев и из Клекуш) искать ямы, в которых, якобы, зарыты партизанские вещи. Искололи весь двор, перерыли подвал, но ничего, конечно, не нашли. Вот и свои, здешние люди, а что делают! Маланья теперь не знает, что и делать. Говорит, что зажжет постройку и сама сгорит вместе с ней, так надоели обыски и жизнь. У нас расцветает небольшой кактус. Мороз — 18˚ — 24˚. В красноармейском блиндаже напилил возок брёвен, которые и свёз.

#василийсавельев