Ольга Берггольц
11-12 января 1942 года

11 января
Сижу в госпитале, у постели Кольки. Очень холодно, почти как у нас в квартире, темно, на столике передо мной коптилка. У Кольки – статус-эпилепсия. Оказывается, уже сутки он в состоянии припадка. Когда я пришла, он выкрикивал диким голосом разные вещи насчет того, что мы в плену у Гитлера, что кругом гитлеровцы, что они погубили Россию: «Лешка, подойди к окну и крикни – русский народ, разбегайся». Он был крепко-накрепко привязан веревками к носилкам, руки и ноги – связаны простынями. Когда я давала ему судно – обнаружила, что весь с ног до головы в моче. А какие у него стали ноги, я не видела его раздетым не менее 2х месяцев, – боже, это ужас какой-то, – зеленоватые, тощие, одни кости. (Неужели уснул, молчит...) Даже не отчаяние владеет мною, а какая-то тупость охватила. Он узнал меня сразу, сквозь совершенно помраченное сознание, страшный психопатический бред о германском плене (нет, не спит, наверное, сейчас опять начнет психовать). Кормлю его сахаром, чистым сахаром, о котором истерически мечтаю сама, – боже, 2 чашки моего кофе с чистым сахаром, да если еще внакладку, – это же предел желаний. Я обнаружила у него в бумажке несколько крупных кусочков сахару, – наверное, для меня экономил, солнце моё. Я десять раз завертывала его в бумажку, любовалась и мечтала, как завтра буду на радио пить с ним кофе, но вот, почти весь скормила. Я боюсь, что в таком состоянии истощения, в котором он сейчас, он не вытянет. Ничего, я, м б, достану сахару у спекулянтки и, кроме того, все-таки взяла кусочек и утром из его пайка возьму, – если он весь не съест. (Идиотки-сестры шлепают через палату, не закрывают двери... вот опять кто-то лезет, какой сон, твою мать, не дадут ему уснуть, а он явно засыпает...) [...]
О боже, боже, может, вспомнишь,
Почем нас в люди отпускал!

12 января
Почти не спала. Коля всё кричал и умолял развязать ему руки и однажды с непередаваемой мольбой крикнул: «Развяжи, Оленька... матушка... ХРИСТА РАДИ! ХРИСТА РАДИ!» [...]

Я знаю, что он не погибнет, и потому оставила его на попечение добрых людей в больнице и не осталась с ним больше сама. Да и то, – я не спала уже 2 суток, изголодалась. Правда, обслуживающий персонал выкрал для меня тарелку супа, половину я скормила Коле. [...]
Я мерзла до детского плача возле него и уходила греться в общую палату. Там едва светила коптилка, скученные постели, кто-то спит на стульях, у коптилки две молоденькие санитарки. Я жалобилась им с оттенком какой-то фальши, и упала головой около коптилки и уснула, – а из морозной комнаты Коля кричал: «Оля! Оля! Ты дура, Оля, ты среди врагов, среди гитлеровцев, сейчас они будут тебя насиловать...»

Я не шла к нему, – не могла, – какой он мучитель, какой палач, несчастный мой Коля, как я ненавижу его – до крика и люблю всей кровью. И я не шла, а когда он затихал – обмирала – «умер», – натыкаясь на вещи, бежала к нему, – но он даже не спал, он абсолютно не спал, как Ирка и Майка перед смертью, – и, увидев меня, – бормотал все то же.

#ольгаберггольц