Два кило дуранды*

Владимир Богданов
31 декабря 1941 года

На улице мороз свыше -20°. Страшно было выходить, ноги отказывают, но положение безвыходное, карточки — жизнь. Туда шел кое-как, еще не так замерз, но благодаря безвыходному положению — добрел. В цеху делается что-то невероятное. Току нет, свету нет, все стоит и страшный холод. Я пошел сразу отогревать руки и ноги в точилку. Немножко отогревшись, пошел в конторку, там все как цыгане сидят у буржуйки мастера, смена рабочих, которых по-прежнему заставляют каждый день зачем-то ползать в цех и наконец — сам нач. участка — Маслов. В конторке узнал две сногсшибательные вести, — умер Володя Платонов мой сосед по станку, который проработал на одном месте более 20 лет, а вторая новость совсем сногсшибательная, вчера умер Сашка Кукин, другой сосед по станку. Но поразительно то, что он был значительно крепче других, не болел, работал до последнего дня и умер на лестнице у своей квартиры. Все это страшно повлияло на меня, старых рабочих никого не остается, все мрут как мухи. Пока ждал карточек я очень продрог и когда вышел на улицу уже был замерзшим. Вот тут-то и начались мои мучения. Ноги у меня абсолютно не гнулись, закоченели и я весь застыл. А если остановишься — упадешь и замерзнешь, а силы на исходе. Клянусь, этот путь был борьбой за существование и я уж не надеялся дойти. Шел не помню как — качался, замерзшие руки не мог уже вынуть из кармана. Еще бы 10 мин. такой ходьбы и я был бы готов, потому что сердце тоже не билось. Как ввалился в квартиру, свалился на стул и не мог ни снять сапог, ни вынуть рук из карманов, даже говорить. Только и было сил, что поплакать с матерью. Меня еле отогрели стаканом бульона, пузырем и печкой я кое-как пришел в себя. Теперь скорее умру или поднимусь на ноги, а на завод не пойду, это явный гроб. Новый год встретили в кроватях, с пустыми желудками, в темноте, только разве в тепле — единственном благе, который у нас пока остался. Памятным останется мне новогодний денек 1941 г., но надежды у меня очень и очень мало, отчаялись все. Между прочим, что нас перестало тревожить это тревоги, за этот месяц было всего 3 тревоги, причем 2 последние совершенно безвредные, без стрельбы, с дальнобойных стал бить тоже немного пореже, но все-же постреливает.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
25 декабря 1941 года

Все-таки, видимо, 27 мы улетаем. О, скорее бы увезти Колю! Утром сегодня у него в парикмахерской был большой припадок наяву. Вчера утром он сходил под себя – за большое, не дотерпел. Он живет явно из последних сил. […]

26 декабря 1941 года

Мы должны были лететь завтра, и в самую последнюю минуту, когда уже надо было брать посадочные талоны, - из Смольного звонок – самолет отменен. […]
А утром приходил прощаться Гаршин, друг Ахматовой. Он сильно сдал внешне. Мы сидели в грязной, разбросанной, могильнохолодной комнате, пили отлично сваренный мною (на отлет!) кофе и ели хлеб с маслом, и у нас была от вчерашней выдача банка, наполовину полная повидлом. Я смутилась, увидев Гаршина, - ведь его надо было угостить, и тотчас сказала: «А мы угостим вас кофе».
- Да неужели угостите, - восторженно сказал он.
- Только, извините, хлеба не дадим, - прибавил Коля.
- Пейте, - сказала я, – вот повидло.
- Ах, это радость такая, - сказал он, черпая ПОЛНУЮ ЛОЖКУ, - я так счастлив, что есть сладкое… Ольга Федоровна, я не пишу Анне Андреевне, я не могу. Я все время в таком высоком, восторженном подъеме духа. Можно, я еще возьму повидло. Знаете, я понял, что русский народ борется со своим врагом! И все этим извиняется и искупается. И он борется замечательно, трагично, прекрасно. Я возьму еще повидло. А еще кофе вы мне дадите? Спасибо, спасибо! Вот я еще понял, - я ем ваши крохи, и ведь мне почти не стыдно, какая радость у меня теперь – принести кусок чего-нибудь съестного своим домашним и отдать им. И я отдаю, и я беру, когда мне дают. Мы так многое поняли, так многому научились теперь. И мне теперь ничего не стыдно.
И пока он говорил, глотая восторженные слезы, я чувствовала так же эти слезы в себе и в Коле, и я отрезал всем нам – и ему тоже – по большому довольно куску хлеба, показала маслом (его было грамм 25 на всех) и ему еще помазала повидлом. Он ел еще повидло, и съел его почти все, и ел Коля, а мне было жалко повидло, и потому я почти не ела его, - съели они…
Хорошо. Да, да, хорошо жить.
О, как знакомо и понятно мне это состояние странного, жгучего, немыслимого счастья, когда ощущаешь, что ты на краю гибели и живешь на этом краю всей жизнью – доброй, щедрой и открытой. Это ощущение высшей свободы я знаю еще по тюрьме, по одиночке №9, когда, живя вдруг всей жизнью – прошлым, настоящим (кусок неба над намордником) и будущим, я смеялась от изумленной радости, от сознания полной и абсолютной свободы.
«Ведь этого никто не в силах отнять у меня – меня самое, мою душу, мое желание жить и быть счастливой, то хорошее, что было, - все, что было, - это уже навсегда со мною, и никто не сможет ни отнять, ни присвоить этого…»
Так и теперь. Ничто – ни голод, ни холод, ни немцы – ничто не в силах отнять желания жить и быть счастливой. И я так счастлива иногда бываю, - с Юркой на проспекте Красных Командиров, с Колькой, когда порадую его какой-нибудь едой, кусочком, с Галкой, которая однажды шла к нам с фронта под обстрелом, чтоб принести нам хлеба и сахара, вчера с Гаршиным, который съел почти весь наш декадный запас сладкого. […]

28 декабря 1941 года

Кажется, мы пировали с Юрой на проспекте Красных Командиров 24/XII. Вчера я узнала, что в этот день в Ленинграде от голода умерло 20.801 человек.
Я так отупела от груза ужаса и горя, что не воспринимаю этих ЦИФР. Они доходят до меня лишь через единицы. Вот мы опять ночевали сегодня у Мариных. 9-летний Вадик думает только об еде. Трехлетняя Галка только и говорит о ней, - но боже мой, как они терпеливы – это оголодавшие, бредящие едой ребятишки.
Галка говорила: «Мама, а когда мы прогоним немца, мы опять заберем себе все молоко…» Она попила кофе и поела хлеба и сразу спросила: «А обед скоро?» - «Скоро». – «А хлеб к обеду будет?...» «Мама, а конфетку ты мне купишь? А пряничек? Когда? Когда мы прогоним немцев.» Я сказала: «Вера Кетлинская хочет устроить ребятам елку, чтоб там было хоть по одной конфетке». Галка откликнулась тотчас же: «Нет, надо, чтоб две конфетки было…» […]

#ольгаберггольц

Василий Савельев
24 декабря1941 года

22-го и вчера — 23-го был наряжен вместе с другими на расчистку большой дороги от снега. Каждый день проезжают треугольником, но дорога кажется узкой и заставили еще отрыть по бокам на 1/2 метра. Участок деревни — по самой деревне и в Губенке — всего 2 километра. Приказано старостам дорогу содержать в хорошем порядке. Вчера из Губенки прошел через свой сожженный хутор на реку и на Извоз. Разобрал круглую небольшую печь и часть принес с собой. Когда уже был в деревне, около 3 час., проехало очень большое количество машин с солдатами. Оказывается, они грелись у нас, всё пересмотрели и утащили кусок мыла. Говорят, что и здешние солдаты хотели уехать, но задержались, т. к. в Муравеино пошли ловить партизан, которые там появились. На поверку оказалось, что они поздно вечером уехали тоже, расстреляв захваченного партизана, которого кое-как сегодня прирыли ребята. Как будто еще убили троих под Муравейно. Народ узнал, что немцы из школы уехали, и сегодня все растащили. Я в это время ездил с Олегом на Извоз за печкой и дровами, и вот в это время разнесли все книги наверху, что мне больше всего обиды даёт население. Ведь большинство книг будет изорвано или пойдет на оклейку, а там было много ценных, научных.
Сейчас узнал, что вместе с немцами разъезжал некто Бабаев, партиец, живший здесь и ненавидимый всеми. Вот такие, с позволения сказать, остаются со всеми целы и невредимы.

#василийсавельев

Владимир Богданов
23 декабря 1941 года

Вместо 6 ч. прибрел в цех к 9 ч., на пл. Труда меня нагнал 42-й, но завез на 1-ю линию и прекратилась подача тока и я как проклятый на этот раз в холодных сапогах в мороз плелся на проклятый завод. В цеху наш отдел ликвидировали, согнали всех в один отдел на снаряды, смены перепутались, станков не хватает, и нет тока, — в общем полный бардак. Я больше не мог терпеть путешествия пешком и пошел в амбулаторию к врачу, но что там делается — ужас, люди по нескольку дней не могут добиться к доктору. Я плюнул на все и решил брести домой, а правдой и неправдой достать бюллетень по месту жительства. Зашел на Майорова в поликлинику и волосы встали дыбом — народу уйма, на ближайшие дни номерка не достать и я махнув рукой на все и решив спасать себя по своему, пошел домой и целый день отдыхал.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
20 декабря 1941 года

Я и Коля, по сравнению с другими, не должны не на что жаловаться, в смысле еды, и все же, может быть, мы умрем от истощения. Очень вероятно.
Смерть от истощения, голодная смерть приняла массовый характер в Ленинграде. Умер Леснин, умер зять Эйхенбаума, умирал вчера Вася Валов и т.д. Когда идешь по улицам – навстречу все время попадаются люди, везущие на саночках гробы. Труднее всего теперь в Ленинграде достать гроб. Гроб стоит 250 грамм хлеба, а могила – 2 кило. Сегодня в булочной одна женщина умоляла Колю обменять неск. пачек папирос на мои 250 грамм, - у нее умерла девочка, дочка, и, чтоб сделать ей гроб, нужны эти 250 грамм, Колька говорил мне: «Я уж протянул ей кусок, весь, без папирос, но потом подумал: «Но ведь ребенок уже умер, и гроб ему необязателен». И он не отдал хлеба. И отлично сделал. Мы съели этот хлеб сами. Вот еще завтра обменять бы карточки мои на 1 категорию и получить те 100 грамм масла, которые давали сегодня по первой категории. Неужели не получу их! Дура завстоловой не дала мне их сегодня для обмена, из-за того что в Райсовете не было света! Что за сволочи люди, неужели не понимают, что для человека значат эти 100 гр масла! О, какая гнусная бюрократия всплыла сейчас наверх, как она дополнительно к фашистам мучит и тиранит нас! У нас дома лопнули трубы, и жить в нем нельзя будет всю зиму, - и все только из-за того, что какой-то идиот-вождь отдал распоряжение прекратить топку жилого фонда, когда немцы напирали на Волховстрой. За неск. дней без топки 70% жилого фонда вышло из строя. Теперь, если мы не уедем, мы на всю зиму лишен жилища.
Не знаю, уедем ли мы. Эвакуация на самолетах отложена, - налаживается железная дорога. К сожалению, телефонная связь с Хамармером оборвана, из-за артобстрела, и я не знаю, сможет ли он подвезти нас хотя бы до Новой Ладоги, а там бы мы со своими командировками присосались к летчикам, м б, чуть-чуть подкормились и на их самолетах двинулись бы на Вологду или Архангельск… А вообще все это почти миф. […]
Не дам сломать себя голоду. Вот сейчас сижу в радио и буду писать спец передачу о Рождестве и для Юрки – новогоднюю сатиру, надо, чтоб была веселая. Но что сказать вымирающему от голода Ленинграду? Я написала хорошую «Дарью Власьевну», это то, что надо, но бюрократу из Смольного не дают ее читать. Говорить, что скоро будет легче. О, скорее, скорее, пока еще чуть-чуть теплится жизнь! И выдали бы мне завтра карточки и 100 гр масла… Ну, пишу.

21 декабря 1941 года

Ну вот, написала вчера спец-передачу – «Рождественское письмо». Утром перепечатывала, сидя в нежилом своем жилище, при 4 градусах мороза, без воды, окутав ноги тулупом, напялив грязнейшие перчатки. […] И я перепечатывала, одновременно редактируя, свою передачу, с ненавистью самой холодной и расчетливой писала слова любви от германской женщины к германскому солдату – о том, - помнишь ли ты, как пахло рождественское печенье, помнишь ли, как трещали свечи, излучая домашнее праздничное тепло»… Вот пусть-ка замерзающий и голодный немец послушает об этом! Допустим, этот солдат ни в чем не виноват, - ну, а я виновата? […] Моя передача понравилась Римскому, ее хотят записать на пластинку и потащить на передовые, - как раз туда, где они мерзнут.
Я рада, что смогла преодолеть вечную мысль об еде, раздражительность, страх перед голодной смертью, нервозную боязнь за Николая и сделать приличную вещь – подходящую к нормам искусства. Но это, конечно, пустяк. Надо написать что-либо настоящее, чтоб выступить по радио к полугодию войны – оно завтра. Сейчас надо попробовать написать смешную вещь для Юркиной красноармейской газеты, завтра обязательно стихи и выступление для Ленинграда, затем новогоднее сатирическое обозрение…

#ольгаберггольц

Василий Савельев
19 декабря1941 года

Пятница. Съездил с Олегом на Муравейно и привез оттуда кроватку с сеткой, которую обещали старшина и староста. Какие прекрасные дома выстроены были за это время и всё для пионеров, для молодежи! Теперь все расхищено, поломано, побито и, наверное, запустеет. Сердце болит об этом. Конечно, дети деревни мало пользовались благами, многие были бедны. Зашел погреться к Гаврилюк И. Его дочери Маня и Женя ушли в Лугу искать работы, а то кормиться нечем. Говорит: «живем весело, но есть нечего». В их доме взяли, в комнате наверху, М. Ф., М. А. и Б. Б., но они внизу ничего не знали. Партизаны у них на Муравейно взяли 3-х коров; немцы — одну, за которую уплатили 300 кг муки.
Сегодня к Толмачёву проехал на телегах большой отряд солдат.

#василийсавельев

Ольга Берггольц
16 декабря 1941 года

Мы не уехали 14/XII. Это со всех почти сторон к лучшему – мы бы измытарились только, и Колька наверняка погиб бы. Дорога на Новую Ладогу, как говорят, ужасна. Но ленинградцы идут по ней пешком, с детьми и саночками, падают, умирают, а кто может – идет дальше.

В Ленинграде чудовищный голод. Съедены все кошки и собаки. Ежедневно на улицах падают десятки людей и умирают. Прохожие даже не подбирают их. Позавчера умер наш Фомин, начальник группы самозащиты нашего дома. Он умер от голода. Его сестра, артистка, пришла ко мне сегодня, угощала нас кофе с толокном и оставила полбутылочки кагора, – умоляя помочь ей достать для Фомина гроб.

Мы уговаривали ее похоронить его без гроба, а просто в саване, и самой лететь с БДТ, но она все умоляла нас и доказывала, что гроб необходим, и говорила, что она отдаст за гроб 400 граммов пшена, которые у нее есть... «Ну что ж, – сказала она, – может быть, так и надо... а вы все-таки помогите мне сделать гроб, а пшено мы сварим и съедим сами – кашу. Пусть живые кашу едят, живые кашу будут есть»...

Я пошла с ней к нашему дураку-управдому, он был у себя дома и ел оладьи (я заметила у него на столе кусочек мяса), и управдом обещал выдать ей доски из сарая и попросить столяра, живущего в нашем доме, сколотить гроб. Фомина была счастлива необычайно. [...]

Что за ужас наши жилища! Городское хозяйство подалось как-то разом, за последнюю декаду. Горы снега на улицах, не ходят трамваи, порванные снарядами, заинденевшие провода, тихий-тихий город, только ставенки скрипят, а в жилищах ледяной холод, почти нигде нет света, нет воды. Что у меня за руки, какое грязное лицо и тело – негде и нечем мыться! Чудеснейшие мои волосы стали серыми от копоти – у Молчановых есть буржуечка, она дымит дутко – я отвратительно грязна.

Недавно мы были у Мариных, – прощались, думая что уедем 14/ХII. Мы пережили вместе с ними 37 и 38 гг., когда все были запакощены и несправедливо оклеветаны. И вот мы собрались сейчас. Меня душило рыдание. Это отекшее Волькино лицо, зеленое, обтянутое лицо Маруси, деточки ее, опухшие, с черными пятнами под глазами, одряхлевшее, разбитое лицо Коли... Боже!.. Маруська сказала: «Я поставила себе задачей – не умереть до нового года. Кило крупы нас спасло бы!»

А Хамармер накануне подарил мне 2 баночки консервов, полбутылки портвейна и 2 маленьких брикетика какао, – на отъезд. Один брикетик сразу выклянчил Коля, и мы его съели. Другой я решила отдать Марусе, но сегодня скормила его Коле, – он вчера был совсем плох, и я испугалась, что он умрет, как Фомин...

Маулишка лежит – и я не звоню ей, – чем я могу помочь ей? Отдать от себя и Кольки половину тех крох, которые мы имеем? Это не поможет ей и еще обессилит меня и Кольку. Меня мучит совесть, что мы едим немного лучше, чем Марины, и я лелею мысль, что если послезавтра мы улетим, то я смогу оставить им брикетик пшена, мб, муки, мб, даже одну банку консервов – это все-таки кое-что... [...]

#ольгаберггольц

Владимир Богданов
13 декабря 1941 года

Проводили Шурку в Армию. На работу побрел пешком нарочно пораньше. На Косой линии попал под обстрел, снаряды рвались на глазах. Когда шел по заводу, 3 снаряда разорвались на моих глазах метрах в 50 от меня, — падал. Только пришел в цех, и как раз туда же на моих глазах попал в стенку снаряд, недалеко от моего станка. Никто не работает, домой не отпускают я в отчаянии решил поступить самовольно взял и ушел домой, не гибнуть же ночь на холоду, если засыпят пускай делают, что хотят. Мне уж безразлично.

Крупные события на фронтах. Наши части на голову разбили немцев под Москвой и развернули наступление — немцы бегут. За несколько дней их потери 85 тыс., трофеев не подсчитать. Гитлер выступил по радио с речью в которой сам отказывается от наступления, и благодаря будто бы… перенесли все операции на весну. Теперь уж ясно, что Гитлер проиграл войну. Скорей бы прорвали Ленинградский фронт. Италия и Германия объявила войну С.А.С.Ш. Воюет буквально весь мир. Подождем, что скажет время.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
10 декабря 1941 года

О, как застыли ноги. В квартире – ледяной холод. Мне просто взаправду неудобно перед Хамармером, который сейчас должен приехать ко мне, за то, что он вынужден будет сидеть в таком холоде. Ну что ж, я предупреждала. Хамармер комиссар одной крупной армии, обороняющей Ленинград. Я два раза выступала у них (где-то на Охте, а немцы в 8 километрах) с бурным успехом. Видимо, я понравилась ему, что ли, а может, и взаправду его тронули мои стихи? Ну и вот, сегодня он приедет читать мне свой рассказ, и обещал привезти коньяку, и думаю, догадается привезти что-нибудь к нему. Я именно из-за этого и сижу, ничего не делая, в своей чисто прибранной, надушенеой комнате, где 2 градуса ниже нуля. Напялила тулуп, одела свою чапаевку, подкрасилась и подпудрилась, при свечке выгляжу заманчиво, а утром были опухшие глаза и лицо, – очень плохо едим и очень плохо спала, у Коли три раза были пти-маль жуткого характера, он чуть не убил меня, шмякнув затылком о комод, и выломал все руки, так что они страшно болят. Я, разумеется, не сказала ему об этом. (Господи, 12 час, а моего комиссара все нет, неужели не может найти дороги в дом?)

11 декабря 1941 года

Тут как раз на этом месте и пришел мой комиссар, и таким он чудесным дядькой оказался, что сегодня весь день хожу как одаренная.
Совестно, что до тех пор рассматривала его только с той точки зрения, что понадобится как возможность подкормиться и уехать. Он привез кое-чего, очень скромного: селедок, немного хлебца, винишка, сыру, конфет и сахар, причем счел нужным предупредить, что это не ворованное, а то, что у него самого осталось. Я глухо заговорила об отъезде, он стал говорить – не уезжайте, скоро полегчает с продуктами. Вообще-то у нас успехи – первые успехи за время войны. [...] Да, наверное, декабрь последний месяц блокады.

Вчера весь день слышала, как умирают люди от истощения. А утром была такая страшная слабость, что испугалась ее больше фугаса. Сердце явно срабатывается, руки-ноги дрожат, сердце чувствую все время... Колька утром вдруг стал заикаться, еле ходит. Вот хотел сейчас прийти, и не идет. Не упал ли на улице, как уже многие у нас падали и после этого не вставали и умирали.

Надо ехать...

#ольгаберггольц

8 декабря 1941 года

Сегодня за обедом съела кусочек ветчины, выпила пива и злого черного кофе и сейчас чувствую себя бодро и деятельно. А днем едва ходила и временами чувствовала – сейчас упаду, хотя утром пила кофе и съела три маленькие оладьи с маслом – другие-то и этого не имеют. […]
Должен ко мне прийти некто Литвин, организатор нашей поездки, но боюсь, что дело сорвется, т.к. власти чинят препятствия для отъезжающих, а Сашка Розен устраивает все это по блату, видимо – просто за взятку Армвоенторгу. Если только завтра-послезавтра нашу группу выпустят из Ленинграда и дадут нам всем эвакоудостоверения, – 11-го мы уедем. Вера Кетлинская дала мне хорошую командировку и характеристику для Архангельска, – да, мы попробуем пробиться туда. Я думаю, что укреплюсь там быстро, – найду нужное дело, а работать я умею, хочу работать.
Мой Юринька написал мне, что дорога через озеро крайне опасна и трудна. Я знаю, что вынести ее будет трудно. Ее бомбят, а лед, а мороз! Вчера хотела сбегать к тетке, которая принесла мне письмо от Юры, - вышла на улицу – метель, дикий артобстрел, трамваи не ходят, – у меня моментально до плача – схватило пальцы на руках, – и я не отважилась идти пешком и обратно, – не из-за обстрела, а потому что холодно очень было. […]
Я вчера писала Юрке письмо, а мне показалось, что записывала это в дневнике. Дело в том, что по дороге через Ладожское озеро их бомбили, их машина провалилась под лед, и Юрка чуть не утонул. В обледеневшей одежде добрался до госпиталя, но пишет, что здоров. Ох, дал бы бог.
А если мы 11-го не уедем, – м б, к этому времени приедет Юра, несомненно, привезет хлебца, и мы попируем у печки в Надиной комнате. […]
Пойду сейчас к Молчановым и все-таки постараюсь написать кое-что для особого вещания.

#ольгаберггольц