Ольга Берггольц
16 декабря 1941 года

Мы не уехали 14/XII. Это со всех почти сторон к лучшему – мы бы измытарились только, и Колька наверняка погиб бы. Дорога на Новую Ладогу, как говорят, ужасна. Но ленинградцы идут по ней пешком, с детьми и саночками, падают, умирают, а кто может – идет дальше.

В Ленинграде чудовищный голод. Съедены все кошки и собаки. Ежедневно на улицах падают десятки людей и умирают. Прохожие даже не подбирают их. Позавчера умер наш Фомин, начальник группы самозащиты нашего дома. Он умер от голода. Его сестра, артистка, пришла ко мне сегодня, угощала нас кофе с толокном и оставила полбутылочки кагора, – умоляя помочь ей достать для Фомина гроб.

Мы уговаривали ее похоронить его без гроба, а просто в саване, и самой лететь с БДТ, но она все умоляла нас и доказывала, что гроб необходим, и говорила, что она отдаст за гроб 400 граммов пшена, которые у нее есть... «Ну что ж, – сказала она, – может быть, так и надо... а вы все-таки помогите мне сделать гроб, а пшено мы сварим и съедим сами – кашу. Пусть живые кашу едят, живые кашу будут есть»...

Я пошла с ней к нашему дураку-управдому, он был у себя дома и ел оладьи (я заметила у него на столе кусочек мяса), и управдом обещал выдать ей доски из сарая и попросить столяра, живущего в нашем доме, сколотить гроб. Фомина была счастлива необычайно. [...]

Что за ужас наши жилища! Городское хозяйство подалось как-то разом, за последнюю декаду. Горы снега на улицах, не ходят трамваи, порванные снарядами, заинденевшие провода, тихий-тихий город, только ставенки скрипят, а в жилищах ледяной холод, почти нигде нет света, нет воды. Что у меня за руки, какое грязное лицо и тело – негде и нечем мыться! Чудеснейшие мои волосы стали серыми от копоти – у Молчановых есть буржуечка, она дымит дутко – я отвратительно грязна.

Недавно мы были у Мариных, – прощались, думая что уедем 14/ХII. Мы пережили вместе с ними 37 и 38 гг., когда все были запакощены и несправедливо оклеветаны. И вот мы собрались сейчас. Меня душило рыдание. Это отекшее Волькино лицо, зеленое, обтянутое лицо Маруси, деточки ее, опухшие, с черными пятнами под глазами, одряхлевшее, разбитое лицо Коли... Боже!.. Маруська сказала: «Я поставила себе задачей – не умереть до нового года. Кило крупы нас спасло бы!»

А Хамармер накануне подарил мне 2 баночки консервов, полбутылки портвейна и 2 маленьких брикетика какао, – на отъезд. Один брикетик сразу выклянчил Коля, и мы его съели. Другой я решила отдать Марусе, но сегодня скормила его Коле, – он вчера был совсем плох, и я испугалась, что он умрет, как Фомин...

Маулишка лежит – и я не звоню ей, – чем я могу помочь ей? Отдать от себя и Кольки половину тех крох, которые мы имеем? Это не поможет ей и еще обессилит меня и Кольку. Меня мучит совесть, что мы едим немного лучше, чем Марины, и я лелею мысль, что если послезавтра мы улетим, то я смогу оставить им брикетик пшена, мб, муки, мб, даже одну банку консервов – это все-таки кое-что... [...]

#ольгаберггольц