Два кило дуранды*

Ольга Берггольц
1 декабря 1941 года

Итак, может быть, мы уедем из Ленинграда с Колей. Я знаю, что это самое разумное и правильное, что я могу и должна сделать, – и буквально отчаяние берет меня при мысли об отъезде. Отчаяние, похожее на ощущение неизбежной гибели. Как – вот я писала: «Не сломлюсь, не дрогну, не устану», – ведь это же не стихи были, – и вот я уезжаю в самую скорбную и трудную минуту для Ленинграда, в дни, когда, осажденный, он довольно быстро начинает валиться с ног от голода.
Я должна быть здесь, голодать так же, как все, писать и поддерживать их дух, – говорит мне один голос, очень сильный и властный. […] Твоя нужность здесь – самообман и тщеславие. Это говорит мне другой голос, который я считаю фарисейским, но знаю, что он разумен. Это же говорит мне Коля, Юра, Яшка.
Я уеду, а Юра, милый полюбленный Юра останется стоять под бомбами, голодать и писать передачи?

7 декабря 1941 года

Итак, если немец за это время не возьмет Волхов и не прорвется на Новую Ладогу, - мы едем 10/XII. У меня теперь нет уже никаких колебаний и сомнений морального порядка. Больно, и, видимо, обомлею от боли, уезжая, – оставляя вымирающий, обледеневший, голодный, обстреливаемый и бомбардируемый с чудовищной свирепостью Ленинград, – но что я могу сделать для него и его людей – реального? Погибнуть вместе со всеми – или – чудом выжить. Второе маловероятно. Если выживу – доплетусь до облегчения вымотанной настолько, что ничего не смогу делать дальше. А самое главное – над Колей висит явная катастрофа. Несколько ночей подряд у него было по три-четыре жутких припадка, я уж думала, статус, а это конец с его теперешним ослабшим организмом и подорванным слабостью сердцем. У него пульс выпадал. Пятого, когда я была в штабе одной армии – читала и организовала отъезд, - у него без меня на лестнице был припадок, он разбил голову, поранился, чуть не погиб. Я – держусь. «Разговор с соседкой», написанный пятого во время бомбежки, - не хуже Машеньки, которая так нравится всем. […]
Я хочу двинуться в Архангельск, - там есть друзья – Юрка Герман, Рита Райт, они могут помочь нам в первые дни, кроме того, там будет работа – там скоро начнутся действия против Норвегии, там англичане, там есть, говорят, много шоколаду и английских галет. […]
Вот сейчас в комнате у нас ниже ноля, на окнах очень красивые зимние узоры – изнутри, и ставенки скрипят грустно, надрывно… Я сижу в пальто, в перчатках, в шапке. Коля, перевязанный, лежит под одеялами и пальто. Дома грязновато, – страшно мыть ледяной водой посуду. Но я смазала кремом лицо и накрасила, как всегда, губы. Нет, нет, до тех пор, пока силы совсем не оставят, – не буду я поддаваться немцам, не буду отпускать себе бороду и жрать кошек, да еще так мазохистически хвастаться этим, как многие и многие из наших писателей.

Колонна советских грузовиков на марше зимой в районе Ленинграда. Информации о месте и дате съемки нет.

Владимир Богданов
3 декабря 1941 года

Переживаем очень тяжелые дни. Во-первых — работа. Вставать приходится рано, но это еще пол беды, завернул приличный мороз и пока добираешься до завода, совершенно окоченеешь. Вдобавок страшно мерзнем в цеху, который совершенно не отапливается. Бывало была надежда на точилку, там небольшое помещение, хорошее отопление, застынешь, пойдешь с десяток минут посидеть на трубе, основательно прогреться, вновь работаешь. Теперь же пары не пускают совершенно, одевшись тепло, зимняя шапка, рукавицы, шарф, тройное белье, двойные носки, валенки, пара пиджаков — ничего не греет. Коченеют руки и ноги — хоть плачь, а согреться негде, так и мучаешься.

Во-вторых голод заел совершенно. К концу декады с продуктами всегда беда, а тут еще на новую декаду ничего не выдают. Дома у нас совершенно пусто — нет ничего, даже сахаринки или конфетинки к чаю. Суп варить тоже не из чего. Приходится в обед разогревать кипяток и пить его с кусочком хлеба, плюс горчица, перец, соль, которых употребляешь в этой процедуре пожалуй больше, чем самого хлеба. Утром, уходя на работу, съедаю также кусочек миниатюрный хлеба — вот и вся пища на сутки. Вообщем грамм 150 хлеба + кипяток — так и живем, поневоле ноги совершенно не ходят. Сегодня взял на завод продуктовую карточку и съел так 2 супа, если можно так назвать воду с 3-мя макаронинками. В магазине Надежда достала конфет, паршивеньких леденцов, но по теперешнему времени и это счастье, хоть можно побаловаться горяченькой водичкой.

#владимирбогданов

Владимир Богданов
1 декабря 1941 года

Эту неделю работаю в утро, несколько необычно с 6 утра до 2-х дня до обеда. Теперь же нас перевели на 3 смены: 1-я с 6 утра до 2 дня, с 2-х дня до 9-и вечера и наконец ночная смена с 9ч.в. и до 6ч. утра. Все же до некоторой степени полегче, чем раньше. Встал для первого раза в четверть пятого, вышел в без 15-ти 5-ть. Трамваи ж ходят с 5ч. От дому шел пешком до Большого, устал как дьявол и лишь на Большом меня догнал 15-й, выходит сглупил, лучше бы вышел попозже на Сенную и доехал бы безо всякой хотьбы — впредь наука. На работу попал как раз вовремя. В цеху так рано из начальства никого не было (вчера было воскресенье, но из-за отсутствия пока никто не работал), я конечно до 8ч. не стал начинать, а пошел греться в «точилку» ибо в пути изрядно подзамерз. В 8-м часу, когда я только собрался приступить, исчез ток. Так весь день и не работали — болтались, грелись. В 12-м часу посидели на траурном митинге, посвященному покойному Миронычу и нас отпустили домой.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
29 ноября 1941 года

<...>

27 ноября
Вот уже 2 ч 45 м длится тревога, – ну, не бардак?!
А я почти не в состоянии работать здесь, в бомбоубежище, – холодно, неудобно в пальто, есть хочется мучительно, – с утра только чашка кофе и 2–3 ложки манной каши.

А мне необходимо написать очерки о партизанах, – мы с Юркой были на днях в партизанском центре, – они такие великолепные вещи говорили – сама поэзия! [...] Написала первый очерк – очень плохо вышло! Наверное, оттого, что слишком сильно было пережито и горячо рассказано Николаю, – вот и выкипело. Но и вообще я работаю плохо, с трудом, я сама вижу. Мне трудно напрягать голову, чтоб найти нужное слово, – голова физически тупая, её терзает непрерывная мысль об еде... [...]

Интересно, дадут ли мне первую категорию и подбросит ли ПУБАЛТ хоть чего-нибудь? Эх, если б взяли на паёк  но не отбирали бы карточку! Я съела бы сейчас столько, столько...

Мама прислала открытку, Молчановы тоже, пишут – «гордимся вами» и всё такое... Знали бы они, какая у нас отвратительная, нудная, томительная жизнь... А тут ещё если я беременна – это наступит сплошная мука с пищей. Говорят, что скоро начнут подбрасывать, что взяли Мгу, – ах, если б так... А тут ещё деньги стали задерживать, гады, и на радио «забывают» оплачивать всё, – тоже, сволочи.
Надо иметь запас денег – вдруг подвернётся спекулянт или навезут чего-нибудь американского... Честное слово, на содержание поступила бы к какому-нибудь генералу, только чтоб кормил... <...>

29 ноября
Какое у меня сегодня отёкшее лицо, – неужели от голодухи? (А папа всё-таки съел ту банку с консервами!)

Вот теперь, пожалуй, я уехала бы из Ленинграда, – очень донимает голодовка. Но уехать – даже с Колей – и оставить тут Юрку? И они будут голодать, стоять под бомбами, ходить по улицам под артобстрелам, а я там буду кушать и спокойно спать? Это скотство. Но Колька мой ослаб, устал, исхудал, в постоянной тревоге за меня...

Наверное, я опять, как в годы первой пятилетки, увлечена не тем, не жизненно-главным. Тогда проворонила Маечку, мало отдавала сил Ирке – и тоже упустила её. А болталась на заводе, болела за Днепростроевские турбины, – а Днепрострой сейчас весь взорван. Не помню, записывала ли о взорванном Днепрострое, м<ожет> б<ыть>, нет, потому что сюда всё-таки попадает не самое главное, чем волнуется сердце. [...]

* ... подбросит ли ПУБАЛТ хоть чего-нибудь? – ПУБАЛТ – политическое управление Балтийского фронта.

#ольгаберггольц

Василий Савельев
26 ноября 1941 года

Состоялось родительское собрание. Было оно не очень многолюдное: большинство явилось заозерских, а красногорских и волокских было очень мало. Видно, они не очень беспокоятся о школе, да и Пав. Сем. плохо известил Волок. Постановили открыть школу и платить учителям по 1 кг хлеба с ученика в месяц или заменять др. продуктами. Если разрешат власти, то хотя и немного, но будем получать и жить. Кто повезёт прошение в Лугу — не знаю, но чем скорее, тем лучше.
Вечером было распределение ржи и, в последний раз. Больше в кладовой ничего нет. Я получил 18 кг., хотя надо было 16. Теперь всего получено из колхоза ( ) кг. Спасибо населению деревни, меня не забыли, хотя я сам и Шурик работали порядочно. Герм, солдаты в школе устраиваются надолго; ломают доски в клубе, на почте, в сельсовете и устраивают нары. Носили столы, устроили кухню.

#василийсавельев

Владимир Богданов
21-22 ноября 1941 года

21 ноября. Голодовка обессилила совершенно. С этой декады сбавили хлеба рабочим до 250 гр., служащим до 125 гр. Продовольственное положение с каждым днем все хуже. Особенно было тяжело в конце этой декады, когда продукты были все съедены, а новая декада не началась, питались одним супом, многократно разбавленным кипятком. Вот буквально что я съедаю за день. Утром кусочек хлеба грамм 75 и черный кофей, почти без сахара, на работе маленький кусочек хлеба, в обед жидкий пустой суп. Конечно с такой пищи страшно ослабел, в полном смысле слова еле таскаю ноги. Работать страшно тяжело, даже не хватает сил зажать деталь в патроне, зато и работаем по правде сказать — грех, но это ж не наша вина. К тому же работаем по 13 часов в страшной холодине в цеху, который совершенно не отапливают, есть надежда что нас переведут в 3 см. по 8 часов — хоть чуть да полегче. С работы еду домой как деревянный, нужно иметь большую силу воли чтобы подняться по лестнице домой. К тому же на улице холодно, желудок пустой, крови нет — дрожишь все время. Вдобавок страшно нервируют постоянные тревоги и обстрелы. Мной овладевает тупое безнадежное отчаяние. И у меня мало надежды на улучшение, если немец не может взять Ленинград штурмом, он возьмет его блокадой. Нам сейчас много не надо лишь бы подкинули хлебца, чтоб можно было работать и двигаться, но при таком пайке это совершенно невозможно, тем более мне с моим здоровьем. Между прочим сейчас совершенно не спится, невозможно сном обмануть желудок, подремлешь часа четыре лежишь без сна с пустым брюхом, сегодня например нет и супу, а мне еще в ночь работать, вот и призадумаешься, а ведь может быть еще хуже. Да, никогда я не думал, что мне придется хлебнуть такого, если выживем, то будет о чем вспомнить, а как охота дожить до лучшего. Между прочим плюнул на все стал снова курить, Шурка курит тоже.

22 ноября. Днем как всегда голодному не спиться, встал и пошел на улицу, хотя ноги еле-еле волочил. Добрел до Музкомедии и взял билет на завтрашний день смотреть «Роз-Мари» — все таки маленькое развлечение. На обратном пути прикупил штуки 3 книги и пошел домой, книг у меня за последнее время накуплено до черта, читай не перечитаешь. На работу добрался благополучно без тревоги.

#владимирбогданов

Василий Савельев
20 ноября 1941 года

Немцы ночевали не одну ночь, как говорили, а 3 ночи. Рано утром уходили в леса к Ветчинам и, уходя, дверь оставляли открытой; мы спали в кухне на полу на соломе, не раздеваясь и не разуваясь, и становилось холодно, как на улице. Этот отряд шёл из-за Осьмина; Но здесь партизан никого не поймали. 18-го все отряды уехали в Лугу, оставив по себе на память море слез и народного горя и гнева. Но всему причиной партизаны, которые всё время пили вино, хорошо питались и были угрозой всему населению. Говорят, что будто П. Дм. Жив и вчера, что ли, были на Волоку. Мне нисколько не жаль их, пусть бы их всех переловили.
17-го вставлял стекла в рамы у шефа (Максимов А.), у которого тоже запасено их откуда-то порядочно. 18-го зарезал он нам свинью, которая вытянула мясом 26 кг. Продержали ее почти 5 мес., но так плохо она росла, что летом и немцы ее не взяли, и только этим сохранилась для себя, тогда как всех хороших забрали. Опять потянулись беженцы, пробыв в Захонье две недели, пока были немцы. Сегодня у нас ночевали 7 человек из Володарки, в том числе 2 детей — почти грудных, худеньких, жалких, чуть живых. Хотят проехать на родину в Витебскую, но когда доберутся? Говорят, ребят много помирает по дороге, и их детей, наверное, постигнет та же участь, так как у них понос.
Эти дни стояла очень холодная погода — мороз доходил до 17 град. Немцы были у Суток и там одну лошадь из деревни, которая обессилела, бросили, пристрелив её. Было бы это поближе, обязательно съездил бы за мясом для себя. Утром сегодня вставил стекла для кузницы, а потом до самого вечера возил с Олегом из хлева навоз на свой огород. Сложил в одну кучу и утрамбовал. Съездили 6 раз.

#василийсавельев

Владимир Богданов
16 ноября 1941 года

Я обессилел совершенно, паек еще срезали, порция совсем миниатюрная, к тому же на заводе последний супишко стали давать по карточкам. Я буквально съедаю в день: утром — стакан кофею и кусочек хлеба, на работе маленький кусочек хлеба, не дожидаясь обеда. Дома вечером тарелку супа и хлеба кусочек и кофей — вот и вся еда. Я страшно отощал и обессилел, работать совсем не могу, разбил руку, бюллетеня не дают. Чтобы утром попасть на работу надо пережить целое приключение, трамваи все перепутались, ходят редко, народу много не сесть, часто опаздываю, на работе из-за этого неприятности и выговоры. В цеху страшно холодно, даже мерзнут руки — сил нет работать а все требуют давай и давай. И к тому же как вечером идти домой с работы так тревога, часа на два, и я голодный и измученный иду всю тревогу пешком домой, кругом бьют зенитки, бросают бомбы, но на все наплевать идешь как автомат, качаясь от голода и усталости. Положение страшно тяжелое, Ленинград в кольце уже несколько месяцев, продовольствие подвозить неоткуда, надеяться не на что, не знаю выдержим или нет. К тому же непрерывные бомбардировки и обстрелы всех изводят. Но главное это голод. Я никогда не бываю сыт, только и думаю, что о еде. Как вспомню про довоенное житье с тоски хочется реветь. Выдержим ли мы, не знаю, если справимся будет чудо, но уж если погибать так в своем городе, лучше от холода, голода и истощения чем от немца. Надежда сейчас без работы, Шурка был без работы, устроился грузчиком, но и его опять кажется увольняют. Но дело не в деньгах, денег у всех до черта, их совершенно некуда девать. Я последний месяц заработал 1043 р., но что с ними делать. Сегодня воскресенье, надо с 7и часов выходить на работу но не пойду, надо отдохнуть, а то совсем свалюсь. Будь что будет. Сижу пишу руки занемели от холода, хочу есть, а на улице только кончилась тревога и начался артобстрел, рвутся снаряды. Проклятая война навязанная нам очень тяжела. Но несмотря ни на что ее надо выиграть любой ценой. Немец на всех фронтах задержан и мерзнет в окопах, нам же очень сильную помощь оказывают вооружением Англия и Америка, нам предоставлены огромные льготы и несмотря ни на что должен наступить перелом.

#владимирбогданов

Ольга Берггольц
14 ноября 1941 года

Записываю что-то такое кое-как, на разных листках. Хотя и очень поздно, и ночь спокойная, – хочу урвать у себя время – чуть побыть одной с бумагой, пером и черным кофе.

Нерационально, – всё время поступаю нерационально: не экономлю кофе, – а голод сверхреален, – что будем делать потом? Не сплю, когда не бомбят, – а предыдущие ночи всё время выло – и спать было трудно... Ну а иначе – совсем не жизнь...

Только что был большой припадок у Кольки, наяву. Едва очнувшись, он шептал мне: «Любовь моя», – и у меня всё рвалось внутри. [...]

Н. А. предоставила мне свою комнату. Ленинградцы ведут сейчас кочевой образ жизни. Ежедневно от бомбёжек и артобстрелов разрушаются жилища, – их обитатели переселяются в другие помещения. Другие боятся своих домов и районов – ночуют у знакомых и родных. Н. А. уехала из своего дома, т.к. он около Варшавского вокзала, – это место бомбят регулярно, а с Пушкино [прим. – так в тексте] летят снаряды. Там, действительно, опасно. В комнате у Надьки нет стёкол, – они забиты фанерой, изнутри завешаны всяким тряпьём. Мы были там с Юркой 4 и 8. 8 я приехала пораньше – комната хорошая, большая, оборудованная, есть и кровать, и уютная тахта с подушками, и много книг, и абажур – чудесная комната интеллигентного человека, но печать брошенности лежит на всём, вплоть до игрушек. Видно, что комната нежилая. И вот, 8 я приехала туда, подмела, обмела пыль, затопила печку, комната ожила немного, в это время началась тревога и бомбёжка. Одной быть в комнате во время бомбёжки, да ещё на 4 этаже, – совершенно невозможно. Я с соседкой спустилась в 1-й этаж, в чужую коммуналку; коридор был еле освещён, чужие старухи в шалях толпились и сидели по стенкам, они крестились и шептали молитвы, молодая женщина вскрикивала, когда где-то поблизости шлёпалась бомба, потом раздавался взрыв, дом весь дрожал, и в первую минуту взрыва казалось, что он рушится. [...] Я жалела, что придётся погибнуть так мерзко – убежала от Кольки на встречу с любовником, и вот, завалит кирпичом в гнусном этом коридоре с чужими людьми. [...] Это длилось – физически около 2-х часов, нравственно – бесконечно, но всё же кончилось. О, какое ликование, когда играет отбой! Хотелось зарыдать от счастья – и (это почти всегда) – смутная мысль: «Ну, больше этого никогда, никогда не повторится!»

Я побежала наверх, поставила в печку чечевицу (унесла из домашнего запаса 1½ чашки), потом опять была тревога, быстрая и тихая («отлично!»), я опять вернулась и варила, варила чечевицу, а Юрка всё не шёл [...].

* Н. А. предоставила мне свою комнату. – Вероятно, речь идёт о сотруднице радиокомитета Надежде Афанасьевой.

** ... с Пушкино летят снаряды. – Описка или, скорее, ошибка расшифровки: речь идёт о городе Пушкин.

#ольгаберггольц

Дети в бомбоубежище во время налёта авиации. Автор: Сергей Струнников

Владимир Богданов
11 ноября 1941 года

Неожиданное несчастье как топором в голову. Немец теперь повадился летать к нам днем, но я теперь на тревоги мало обращаю внимание. Вот и вчера, когда я был на работе была тревога, все шло как обычно, постреляли зенитки и думаю обошлось. В восьмом часу еду с работы домой, на улице в это время темно, хоть глаз выколи, подхожу к дому 59 — пожарные. Чувствую, что-то неладное, скорее ходу к дому. Смотрю наша улица от площадки загорожена забором, а тут какой то дом дымит в темноте не понять. Слышу говорят попало в наш дом, у меня сердце захлестнуло. Взглянул я как следует, смотрю весь фасад, который выходит на улицу, разворочен, наша квартира как будто бы цела. В ЖАКТЕ узнал, что в дом можно попасть через проломанную стену на задний двор. На дворе ужас что делается, все разворочено, воды по колено и все дымит. В квартире все благополучно, все живы, лишь у тети Сюты вылетело окно. Оказывается, когда ударила бомба, разгорелся большой пожар. Свет не горит, но водопровод к счастью работает. Тревоги эти дни следуют непрерывно одна за другой, немец кидает очень много бомб. Сегодня я как пришел на работу сразу взял увольнительную и ушел домой. Сейчас сижу дома, на улице очень холодно, решил сходить в кино, встретил Вальку, который тоже взял увольнительную и мы вместе пошли смотреть «Маскарад» опять в кино застала проклятая тревога. Днем как следует рассмотрел дом, разрушено здорово, много народу погибло под развалинами. Гулькина, Витькина, Мотькина квартиры разрушены.

#владимирбогданов