Ольга Берггольц
1 декабря 1941 года

Итак, может быть, мы уедем из Ленинграда с Колей. Я знаю, что это самое разумное и правильное, что я могу и должна сделать, – и буквально отчаяние берет меня при мысли об отъезде. Отчаяние, похожее на ощущение неизбежной гибели. Как – вот я писала: «Не сломлюсь, не дрогну, не устану», – ведь это же не стихи были, – и вот я уезжаю в самую скорбную и трудную минуту для Ленинграда, в дни, когда, осажденный, он довольно быстро начинает валиться с ног от голода.
Я должна быть здесь, голодать так же, как все, писать и поддерживать их дух, – говорит мне один голос, очень сильный и властный. […] Твоя нужность здесь – самообман и тщеславие. Это говорит мне другой голос, который я считаю фарисейским, но знаю, что он разумен. Это же говорит мне Коля, Юра, Яшка.
Я уеду, а Юра, милый полюбленный Юра останется стоять под бомбами, голодать и писать передачи?

7 декабря 1941 года

Итак, если немец за это время не возьмет Волхов и не прорвется на Новую Ладогу, - мы едем 10/XII. У меня теперь нет уже никаких колебаний и сомнений морального порядка. Больно, и, видимо, обомлею от боли, уезжая, – оставляя вымирающий, обледеневший, голодный, обстреливаемый и бомбардируемый с чудовищной свирепостью Ленинград, – но что я могу сделать для него и его людей – реального? Погибнуть вместе со всеми – или – чудом выжить. Второе маловероятно. Если выживу – доплетусь до облегчения вымотанной настолько, что ничего не смогу делать дальше. А самое главное – над Колей висит явная катастрофа. Несколько ночей подряд у него было по три-четыре жутких припадка, я уж думала, статус, а это конец с его теперешним ослабшим организмом и подорванным слабостью сердцем. У него пульс выпадал. Пятого, когда я была в штабе одной армии – читала и организовала отъезд, - у него без меня на лестнице был припадок, он разбил голову, поранился, чуть не погиб. Я – держусь. «Разговор с соседкой», написанный пятого во время бомбежки, - не хуже Машеньки, которая так нравится всем. […]
Я хочу двинуться в Архангельск, - там есть друзья – Юрка Герман, Рита Райт, они могут помочь нам в первые дни, кроме того, там будет работа – там скоро начнутся действия против Норвегии, там англичане, там есть, говорят, много шоколаду и английских галет. […]
Вот сейчас в комнате у нас ниже ноля, на окнах очень красивые зимние узоры – изнутри, и ставенки скрипят грустно, надрывно… Я сижу в пальто, в перчатках, в шапке. Коля, перевязанный, лежит под одеялами и пальто. Дома грязновато, – страшно мыть ледяной водой посуду. Но я смазала кремом лицо и накрасила, как всегда, губы. Нет, нет, до тех пор, пока силы совсем не оставят, – не буду я поддаваться немцам, не буду отпускать себе бороду и жрать кошек, да еще так мазохистически хвастаться этим, как многие и многие из наших писателей.