Ольга Берггольц
20 декабря 1941 года

Я и Коля, по сравнению с другими, не должны не на что жаловаться, в смысле еды, и все же, может быть, мы умрем от истощения. Очень вероятно.
Смерть от истощения, голодная смерть приняла массовый характер в Ленинграде. Умер Леснин, умер зять Эйхенбаума, умирал вчера Вася Валов и т.д. Когда идешь по улицам – навстречу все время попадаются люди, везущие на саночках гробы. Труднее всего теперь в Ленинграде достать гроб. Гроб стоит 250 грамм хлеба, а могила – 2 кило. Сегодня в булочной одна женщина умоляла Колю обменять неск. пачек папирос на мои 250 грамм, - у нее умерла девочка, дочка, и, чтоб сделать ей гроб, нужны эти 250 грамм, Колька говорил мне: «Я уж протянул ей кусок, весь, без папирос, но потом подумал: «Но ведь ребенок уже умер, и гроб ему необязателен». И он не отдал хлеба. И отлично сделал. Мы съели этот хлеб сами. Вот еще завтра обменять бы карточки мои на 1 категорию и получить те 100 грамм масла, которые давали сегодня по первой категории. Неужели не получу их! Дура завстоловой не дала мне их сегодня для обмена, из-за того что в Райсовете не было света! Что за сволочи люди, неужели не понимают, что для человека значат эти 100 гр масла! О, какая гнусная бюрократия всплыла сейчас наверх, как она дополнительно к фашистам мучит и тиранит нас! У нас дома лопнули трубы, и жить в нем нельзя будет всю зиму, - и все только из-за того, что какой-то идиот-вождь отдал распоряжение прекратить топку жилого фонда, когда немцы напирали на Волховстрой. За неск. дней без топки 70% жилого фонда вышло из строя. Теперь, если мы не уедем, мы на всю зиму лишен жилища.
Не знаю, уедем ли мы. Эвакуация на самолетах отложена, - налаживается железная дорога. К сожалению, телефонная связь с Хамармером оборвана, из-за артобстрела, и я не знаю, сможет ли он подвезти нас хотя бы до Новой Ладоги, а там бы мы со своими командировками присосались к летчикам, м б, чуть-чуть подкормились и на их самолетах двинулись бы на Вологду или Архангельск… А вообще все это почти миф. […]
Не дам сломать себя голоду. Вот сейчас сижу в радио и буду писать спец передачу о Рождестве и для Юрки – новогоднюю сатиру, надо, чтоб была веселая. Но что сказать вымирающему от голода Ленинграду? Я написала хорошую «Дарью Власьевну», это то, что надо, но бюрократу из Смольного не дают ее читать. Говорить, что скоро будет легче. О, скорее, скорее, пока еще чуть-чуть теплится жизнь! И выдали бы мне завтра карточки и 100 гр масла… Ну, пишу.

21 декабря 1941 года

Ну вот, написала вчера спец-передачу – «Рождественское письмо». Утром перепечатывала, сидя в нежилом своем жилище, при 4 градусах мороза, без воды, окутав ноги тулупом, напялив грязнейшие перчатки. […] И я перепечатывала, одновременно редактируя, свою передачу, с ненавистью самой холодной и расчетливой писала слова любви от германской женщины к германскому солдату – о том, - помнишь ли ты, как пахло рождественское печенье, помнишь ли, как трещали свечи, излучая домашнее праздничное тепло»… Вот пусть-ка замерзающий и голодный немец послушает об этом! Допустим, этот солдат ни в чем не виноват, - ну, а я виновата? […] Моя передача понравилась Римскому, ее хотят записать на пластинку и потащить на передовые, - как раз туда, где они мерзнут.
Я рада, что смогла преодолеть вечную мысль об еде, раздражительность, страх перед голодной смертью, нервозную боязнь за Николая и сделать приличную вещь – подходящую к нормам искусства. Но это, конечно, пустяк. Надо написать что-либо настоящее, чтоб выступить по радио к полугодию войны – оно завтра. Сейчас надо попробовать написать смешную вещь для Юркиной красноармейской газеты, завтра обязательно стихи и выступление для Ленинграда, затем новогоднее сатирическое обозрение…

#ольгаберггольц