Ольга Берггольц
30 января 1942 года

Вчера умер Коля.
Я еще не понимаю этого. Он вернется. Это пройдет.
ОН ВЕРНЕТСЯ.
Вместе с Юркой ходили в больницу, и я решила, что пусть его похоронят от больницы, в траншее, в братской могиле. Мы на фронте, и пусть его похоронят как солдата, на фронте, в братской могиле.
Делать деревянный ящик за 250 грамм хлеба, копать могилу за 500 грамм, везти его на саночках через весь город, бегать к обидчикам-властям, в ЗАГСы и прочее, – зачем? Разве это нужно ему и хоть чем-нибудь выразит мою любовь к нему? Разве это поможет ему теперь? Лучше отдать этот хлеб опухшей Марусе, накормить ее, помянуть его хлебом.
Он очень одобрил бы меня за это. «Я расскажу ему это, — подумала я, решив, и он одобрит меня».
Ведь то же он говорил Фоминой. [...]
Он просил меня досмотреть эту трагедию до конца. Зачем?
Сделать надо так: у меня есть политура, принять люминал.
Когда напьешься, то ничего не страшно.
Я, видимо, все же приду к этому.
Надо проверить – не беременна ли. Ведь это может быть – его
ребенок. Больше шансов за то, что Юркин (я не успела обрадовать его тем, что будет ребенок, – я брялась нагрущить его лишней тревогой за себя, – ведь он и так за меня мучился!), – но очень много и за то, что его – 6 ноября 1941 г., – если только прекращение менструаций – не от голода.
Я еще что-то не все понимаю.
Юркин практицизм и бодрое настроение – все не обижает, не
оскорбляет меня, все идет мимо.
Я отделяюсь.
Я ем: «щи-то ведь посолённые...» Юрка хорошо кормит меня.
Я постараюсь уехать к Мусе, к Мусе, на Сивцев Вражек...
А в понедельник пойду к моему папе.
Нет, что-то не то происходит.
Я успею умереть.

#ольгаберггольц