Публичные сны Cineticle

Всего несколько дней – и наше долгое молчание будет нарушено. Встретимся на том же месте.

Это не просто изображение пустого стула. Стул в кадре опустел после того, как его покинул персонаж Жана-Луи Трентиньяна, приговорённый к смертной казни. Его герой из «Полицейской истории» Жака Дере – грабитель, социопат, убийца полицейских, его нечего жалеть, однако у него «есть стержень», по сочувственным словам героя Алена Делона, комиссара полиции, который весь фильм ловил героя Трентиньяна. За минуту до конца «Истории» комиссар не сводит глаз с этого опустевшего стула: вероятно, таким взглядом – направленным уже в беспредметную пустоту – актёр Ален Делон встретил новость о смерти актёра Жана-Луи Трентиньяна. Взгляните ещё раз и вы – на место святости и пустоты.

Весной поумирал цвет актёрского Голливуда – Уильям Хёрт, Фред Уорд, Бо Хопкинс, Рэй Лиотта; потому-то радостно вдвойне, что в последний день этой чёрной весны Клинт Иствуд отмечает 92-летие, в довольно-таки широком кругу семьи и, в частности, в компании своей гёрлфренд, которой всего 58. Желаем Клинту пережить всех говнюков.

https://cineticle.com/cry-macho-eastwood/

Журналу Cineticle – 12 лет.

Мы с вами.

Моисей Наппельбаум не боролся за титул «придворного фотографа Серебряного века»: после переезда из Минска в Питер он для прокорма семьи щёлкал всех, от мещан до генералов, ну там Ленина ещё, но дочки записались в студию Гумилёва и стали водить в дом своих сокурсников Вагинова и Берберову, полный состав «Серапионовых братьев», притянулись поэты старших поколений, как-то сами образовались «литературные понедельники в салоне Наппельбаумов» и дошло до того, что Михаил Кузмин там же у Наппельбаумов отмечал свой писательский юбилей. Всю эту братию хозяин-фотограф пускал под объектив и неделя за неделей, почти нечаянно и не выходя из дома, собрал целую картотеку петербургской литературы. Никакого забвения теперь не хватит, чтобы запылить имя Моисея Наппельбаума. Его дочери Иде вырвать победу у пыли не удалось: написанные ею в начале 90-х предсмертные мемуары «Угол отражения. Краткие встречи долгой жизни» свидетельствуют, главным образом, о тщете автора погружаться, вслед за Ириной Одоевцевой, в зыбучие пески памяти – ведь и нет там никаких песков, скорее песочница в палец слоем. Записки Иды Наппельбаум – это даже не мгновенные снимки: лишь вспышки магниевой молнии. Редкие из них способны задержаться на сетчатке: два-три разговора с Вагиновым, три-четыре перегляда с Ахматовой и тому подобное. Каждый раз Иде словно не достаёт не самого исторического материала, но дыхания сложить из него хоть один исторический анекдот до конца – обрывает на первых же фразах, опять начинает, опять обрывает... Ида Наппельбаум слишком порядочна, чтобы стать свидетелем эпохи и говорить всю правду о своих знакомцах («не пришло об этом время говорить»), ей куда удобнее в нетребовательном амплуа хранителя и уклончивого комментатора культурных артефактов: автографов из семейного альбома, фотографий и живописи, бытовых предметов (так, именно ей от вдовы Гумилёва был передан на хранение гумилёвский черепаховый портсигар). Роль актора ограничилась выпуском авторского сборника стихов (просто- и добросердечно исполненных то «под Ахматову», то «под Тихонова») и... серией классических фотоэтюдов середины 20-х годов («Солнце», «Глаза», «Руки», практически ню «Балерина»). Репродукции этих собственноручных снимков Иды до сих пор, ошибаясь, подписывают именем Моисея Наппельбаума, и пожалуй, точнее иных строчек великих современников судьбе дочери «придворного фотографа» подходят слова из «одноимённой» повести Гертруды Стайн: «Никто ничего не знал о ней, лишь то, что она Ида».

Если бы Брессон экранизировал «Дневник и письма из тюрьмы» Бориса Вильде, картину пришлось бы назвать «Приговоренный к смерти не сбежал»: 23 февраля 1942 года, после почти годового заключения, 33-летнего Вильде расстреляют нацисты. Уроженец Петербурга Вильде лишь казался ещё одним русским эмигрантом Парижа, публикуя критику и стихи в эмигрантских газетах. Мало кому из беженцев удалось, и так легко и безмятежно, оставаясь истинно русским, стать настоящим французом. Вильде окончил Сорбонну, принял гражданство, женился на дочери видного историка Лота и, не теряя связи с родным языком, закрепил одно из самых меметичных понятий национальной французской культуры. «Слово résistance, обозначавшее патриотическое сопротивление врагу, пустил впервые в оборот Борис Вильде», писал в своих мемуарах другой поэт-эмигрант Антонин Ладинский, и за вычетом незначительных уточнений, так оно и есть. Редактором подпольной газеты «Сопротивление», чей первый номер вышел в декабре 1940 года, был именно Борис Владимирович Вильде.

В 1994 году вышло первое в России «полное» собрание сочинений Юрия Галанскова, а кавычки здесь, чтобы придать эпитету горечи: в этом издании, за исключением воспоминаний соратников, не более полтораста страничек – пять из тридцати трёх отпущенных ему лет этот «пацифист-мятежник» (автоаттестация) просидел за колючей проволокой, где свёл свою литературную деятельность практически до единственного жанра – официальных запросов в органы власти. Примечателен один из них, направленный в мае 1969 года в Отдел по надсмотру за местами заключения Прокуратуры СССР. К тому времени Галансков намотал год в Лефортовской тюрьме и полтора года в мордовском лагере и уже имел солидный опыт составления подобных писем. При этом, сохраняя (хотя и полемически его заостряя) в этом документе принятый стиль на грани канцелярита и юридического волапюка, напоследок зэк Галансков цитирует... киноведческую статью об Алене Рене. Повторимся, это не открытое письмо для западных журналистов, а сугубо внутренний запрос в госучреждение.

ОГ продолжает увязать в Бланшо – это просто бездна какая-то, – перечитывает «Безумие дня», «Мгновение моей смерти», «Кромешное письмо». Удивительно, как Бланшо пронес Гегеля с собой через всю жизнь – со студенческой скамьи в Страсбурге и до последнего рассказа за несколько лет до смерти; при этом всё это время Гегеля он, судя по всему, любил и ненавидел. Тяжеловатый стиль «Инсектопедии» Хью Раффлза не мешает АТ считать её, в общем, прекрасной книгой. МК читает антивоенный социалистический роман «Варта на Рэйне» о немецком солдате Первой мировой, написанный подзабытым беларуским модернистом Алесем Гародней. Настоящее имя у него, правда, немецкое и сам он по происхождению из семьи немца, проживавшего изначально в Перми и бывшего оголтелым русским патриотом и монархистом. Ночью чей-то голос приказал ДБ распаковать лежавшую у него годами «Войны, которые я видела» Гертруды Стайн и прочесть оттуда очерк «Победитель проигрывает. Картина оккупированной Франции» – единственную в своём роде батальную пастораль.

Прения с кровожадными и безучастными родственниками ДБ перемежает чтением киевлянина Льва Шестова и ностальгически хихикает над восприимчивыми читателями вековой давности, массово пунцовевшими от запальчивых шестовских аналогий в духе «Плеснем красавице в лицо соляной кислотой – и что же мы увидим? Вот так же и с логическим мышлением!». Занятно слышать и такую надуманную перекличку: уважительное, но принципиальное прочёсывание Шестовым Канта против шерсти звучит периодами в унисон с солипсическими ламентациями Фернандо Пессоа, в чьей «Книге непокоя» кантовский императив со всех краёв подтачивают вопрошанием «Как познать стороннюю вещь, если она вне нас?». В частности же, Пессоа, в пандан шестовскому разоблачительному окроплению красавицы кислотой, провозглашает оторванность идеи красоты от красоты физического тела и брезгливо объявляет манящие черты лица собирательной возлюбленной лишь малоприятным скоплением жиров. Делает это Пессоа в главке под названием «Апофеоз абсурда», а манифест Шестова, как известно, назывался «Апофеоз беспочвенности», в котором автор, конечно, призывал «верить ибо абсурдно». Совпадения подобного рода, как и положено всем совпадениям, действительно могут быть совпадениями – а могут ими и не быть. Как бы то ни было, духовное и стилистическое побратимство Пессоа и Василия Розанова теперь усложняется идеологическим родством португальца с Шестовым, чьи сочинения Пессоа, вероятно, мог знать в переводе (знали же Гуссерль и Хайдеггер!).

Cineticle был основан в Украине. Как бы ни менялся впоследствии состав авторов и редколлегии, наш журнал всегда будет центром связи двух стран, Украины и России, и ничто и никто и никогда не нарушит эту связь. Поверх всех преград Максим СЕЛЕЗНЁВ отправляет письмо из России нашим украинским друзьям – основателям Cineticle – письмо дружбы, любви и поддержки.

https://cineticle.com/from-ukraine-and-russia/

У каждой войны есть её первое видео. Но как можно «снять войну»? И почему её свидетели берутся за камеру? Как её можно смотреть? Ты не можешь быть «между» – по ту и по эту сторону экрана ты займёшь либо поле белых, либо поле чёрных.

https://cineticle.com/see-the-war/

Январь уйдёт не раньше, чем закончится день рождения нашего автора Яны Теловой, которая...
...сама не зная, торжествует
Над всем, – молчит иль говорит;
Вблизи как тайна существует
И чудо некое творит.

Она у двери сложит крылья,
Прижмет вплотную вдоль боков
И лоб нагнет со свежей пылью
Задетых где-то облаков.

Пять материалов Яны в нашем журнале, которые вы должны прочитать, перечитать и переписать себе в тетрадку от руки:

Политика «пылкого, но печального искусства» Жан-Пьера Лефевра:
https://cineticle.com/art-policy-lefebre/

Об уходящих и о возвращающихся. «Любовь» Кароя Макка:
https://cineticle.com/szerelem-karoly-makk/

Призрак реального. «Создавая Монтгомери Клифта» Роберта Клифта и Хиллари Деммон:
https://cineticle.com/making-montgomery-clift/

«Зумирики» Оскара Алегрии:
https://cineticle.com/zumiriki-oscar-alegria/

«На связи» Павла Земилски:
https://cineticle.com/in-touch-ziemilski/

ДБ приобрёл один из трёхсот изданных недавно экземпляров воспоминаний Антонина Ладинского. Поэты любят мериться друг с другом, поэтому примерно назовём Ладинского вторым, после Бориса Поплавского, поэтом парижской эмиграции, и не то чтобы такая несомненная популярность его сколько-нибудь ободряла, хотя его сборники исправно раскупали, уже-лауреат Бунин жал руку как равному, а поэтический вечер Ладинского легко собирал с тысячу слушателей. Об Антонине Ладинском травили анекдот: сидит Ладинский, читает хвалебные отзывы на свой сборник и горестно вздыхает: «Всё равно Блоком не быть!». При этом автор одной из таких газетных рецензий – Набоков. Вздохами пересыпаны и дневники Ладинского, и в подобных пассажах ДБ, завидев родство душ, как будто узнаёт записи из собственного, несуществовавшего дневника: «Иногда на улице смотришь на молодых женщин – они так свои зады обтягивают, что такому похотливому типу, как я, нельзя на них не смотреть – и делается обидно, что так мало достается мне на жизненном пиру».

То, что поначалу кажется вариацией на «Бессмысленный успех» (1948) с Полом Хенрейдом, где также разыгрывается нуарная карта подмены идентичностей, ведущая к краху, постепенно перерастает в монументальную оду одиночеству, тем его безднам, где обитает животная симпатия. С первых же кадров «Через мост» (Across the Bridge, 1957) Кена Аннакина Род Стайгер идёт по потухшим углям гуманизма, давя людей на пути уверенной поступью «сверхчеловека». Ни машина правосудия, ни жест общественного исключения, превратившего его в парию, для него не помеха. Фильм круто уходит на повороте прочь от жанровых условностей и трясётся по пыльным дорогам трагического начала. В этой погоне за головами всякий, кто в человеческом обличье – враг номер один. Другом может быть лишь четвероногое творение. По ту сторону отчаяния и отчуждения всегда есть собачий взгляд, пробуждающий не власть пса, а верность ему. Никогда имя Долорес не звучало в кино столь пронзительным всхлипом-воплем.