Моисей Наппельбаум не боролся за титул «придворного фотографа Серебряного века»: после переезда из Минска в Питер он для прокорма семьи щёлкал всех, от мещан до генералов, ну там Ленина ещё, но дочки записались в студию Гумилёва и стали водить в дом своих сокурсников Вагинова и Берберову, полный состав «Серапионовых братьев», притянулись поэты старших поколений, как-то сами образовались «литературные понедельники в салоне Наппельбаумов» и дошло до того, что Михаил Кузмин там же у Наппельбаумов отмечал свой писательский юбилей. Всю эту братию хозяин-фотограф пускал под объектив и неделя за неделей, почти нечаянно и не выходя из дома, собрал целую картотеку петербургской литературы. Никакого забвения теперь не хватит, чтобы запылить имя Моисея Наппельбаума. Его дочери Иде вырвать победу у пыли не удалось: написанные ею в начале 90-х предсмертные мемуары «Угол отражения. Краткие встречи долгой жизни» свидетельствуют, главным образом, о тщете автора погружаться, вслед за Ириной Одоевцевой, в зыбучие пески памяти – ведь и нет там никаких песков, скорее песочница в палец слоем. Записки Иды Наппельбаум – это даже не мгновенные снимки: лишь вспышки магниевой молнии. Редкие из них способны задержаться на сетчатке: два-три разговора с Вагиновым, три-четыре перегляда с Ахматовой и тому подобное. Каждый раз Иде словно не достаёт не самого исторического материала, но дыхания сложить из него хоть один исторический анекдот до конца – обрывает на первых же фразах, опять начинает, опять обрывает... Ида Наппельбаум слишком порядочна, чтобы стать свидетелем эпохи и говорить всю правду о своих знакомцах («не пришло об этом время говорить»), ей куда удобнее в нетребовательном амплуа хранителя и уклончивого комментатора культурных артефактов: автографов из семейного альбома, фотографий и живописи, бытовых предметов (так, именно ей от вдовы Гумилёва был передан на хранение гумилёвский черепаховый портсигар). Роль актора ограничилась выпуском авторского сборника стихов (просто- и добросердечно исполненных то «под Ахматову», то «под Тихонова») и... серией классических фотоэтюдов середины 20-х годов («Солнце», «Глаза», «Руки», практически ню «Балерина»). Репродукции этих собственноручных снимков Иды до сих пор, ошибаясь, подписывают именем Моисея Наппельбаума, и пожалуй, точнее иных строчек великих современников судьбе дочери «придворного фотографа» подходят слова из «одноимённой» повести Гертруды Стайн: «Никто ничего не знал о ней, лишь то, что она Ида».