дети переводной поэзии

За день до

вчера
три вороны ощипали

мой вишнёвый сад
дочиста

я подстрелил всех трёх
сегодня

три ремесленницы
одетые в чёрное

пришли ко мне на порог
вооружённые прялкой

свитком и садовыми ножницами
чтобы прясть

чтобы раскрывать
чтобы резать

киран карсон
(пер. г. солдатовой)

Марсианин отправляет открытку домой

Кекстоны – это механические птицы, у которых много крыльев,
некоторых из них ценят за окраску –

от неё тают глаза
или тело визжит, но это не больно.

ни разу не видел, чтобы они летали, но
иногда они садятся на руки.

Туман – это когда небо устаёт от полёта
и даёт мягкой машине отдохнуть на земле:

тогда мир становится тусклым и книжным,
словно гравюра под салфеткой.

Дождь – это когда земля становится телевизором.
Ей свойственно делать цвета темнее.

Форд модели Т – это комната с замком внутри –
ключ поворачивают, чтобы освободить мир,

заставив его двигаться, так быстро, что
если что-то упустишь, можно посмотреть фильм об этом.

Но время привязано к запястью
или хранится в коробке, нетерпеливо тикая.

В домах спит прибор с привидениями,
когда его поднимают, он храпит.

Если привидение плачет, его подносят
к губам и успокаивают, пока оно не уснёт,

звуками. Но его и будят
специально, пощекотав пальцем.

Только детям можно страдать
в открытую. Взрослые идут в комнату для наказаний,

где есть вода, но нет еды.
Они запирают дверь и страдают от звуков

в одиночестве. Никто не освобождён от этого
и у боли каждого свой запах.

Ночью, когда все цвета умирают,
они прячутся по двое

и читают о себе –
в цвете, с закрытыми глазами.

крейг рейн
(пер. г. солдатовой)

Теряя Харингей

В те дни какая-то лихорадка заставляла меня выйти на улицу в бледный, пропахший выхлопными газами парк у Бродвотер-фарм или на пыльную дорогу, которая рано или поздно ведёт в Энфилд: турецкий супермаркет за мясным рестораном за магазином автозапчастей. Казалось, что всё в моей жизни идёт к таинственному завершению: я едва ли мог дойти до конца улицы без чувства, что больше некуда идти, разве что вернуться назад. Летние свидания ни к чему не привели, на работе не было перспектив, а арендная плата с каждым месяцем всё больше меня добивала. Вряд ли что бы то ни было могло удержаться подольше. Оставалось только задаваться вопросом, что произойдёт, когда всё привычное рухнет, но сейчас между мной и этим моментом растянулось лето.

Было невыносимо жарко, а воздух был настолько грязным, что вечером гул проходящих мимо поездов постоянно прерывался, искажённый ветром. Лёжа в своей прохладной комнатке, я слышал, как соседи обсуждали чемпионат мира и открывали пиво у себя в садах. С другой стороны кто-то пел арабскую молитву через тонкую стену. Денег на поход в паб не было, и я решил прогуляться.

Я брёл без цели в западном направлении, пройдя мимо ряда кафе, кебабных и прачечных у метро. Я перешёл дорогу и направился на нетронутую территорию – я никогда не ходил по этой улице раньше. Отделанные каменной крошкой дома чередовались с угловатыми офисными зданиями из шестидесятых, по широким тротуарам волнами шли трещины, наполненные мусором. Я всё шёл и шёл, потому что делать больше было нечего, и постепенно свет угасал.

Устье авеню вывело меня к краю длинной грязной автострады, которая поднималась вдали, с симметричными рядами домов, которые круто спускались вниз, а потом снова поднимались от дальней железнодорожной станции. Справа от меня было четыре скамейки, вперемежку со странными кустарниками, растущими в этой местности, – у них цветы такие бледно-жёлтые, что кажутся полупрозрачными, почти призрачными; вдруг почувствовав усталость, я присел. Я обхватил голову руками, чувствуя себя отвратительно, но вдруг ветерок вырвался из домов, и на мгновение я сбился с мысли в этой неожиданной прохладе. Я посмотрел наверх и понял, что сижу внутри фотографии.

Я отчётливо помню, что эту фотографию сделала моя мама в 1982-м рядом с нашим садом в Гэмпшире. Она получилась немного темноватой. Я всё ещё сидел на скамейке, но цвета и поверхности дороги и горизонта стали фотографией. Присмотревшись, я мог бы увидеть, что линии подоконника на исходной фотографии теперь были образованы веткой дерева и обрисованным краем травянистой обочины. Отблеск вспышки на окне был повторён дымом от костра, который ничтожно медленно поднимался из-за забора. Лицо моей сестры было едва видно за окном, и да – далеко на западе светили тусклые звёзды, очертив контуры глаз и рта ребёнка.

Оглядываясь назад, мне не за что зацепиться, нет какой-то начальной точки. Я был внутри тёмной фотографии из 1982-го, но также я сидел на скамейке в Харингее.

Острее всего ощущалась тысяча-девятьсот-восемьдесят-второвость: головокружительная, алогичная, как будто ещё не произошли предшествующие катастрофы и неверные решения. Я почувствовал вину и безутешную грусть. Я почувствовал, как меня инстинктивно отбросило назад – в школьные годы, в воспоминания о торговых центрах, готовке, поездках на маминой машине. Всё прошло, прошло навсегда.

Я ещё какое-то время сидел там. Я был так вымотан, что даже не пытался понять, что происходит. Я был рад просто посидеть внутри фотографии, пока она ещё была, что всё равно не продлилось долго: свет погас, ветер донёс запах дыма, звёзды потускнели в сиянии фонарей. Я встал и ушёл прочь от низких скамеечек и приближающейся группки детей.

Автобус с надписью «Следует через Александра-палас», который должен был меня спасти, грохотал по холму, и я понял, что всё-таки хочу пропустить стакан.

алесдер маклин
(пер. г. солдатовой)

Эпилептик

Крольчонок-самец
прыгает в яму, пыль
скопилась в его глазницах.

Появляется белая стена раскалывающая
небо надвое, смотри
в окно.

Смотри, я
прыгнул в небо,

Смотри, я
белый от пыли.

деа ануграх
(пер. и. чичаго‌ва)

Так приятно познакомиться с господином Лиром

Который пишет такие глупости и вздор!
Не мила его улыбка всему миру,
Пусть кто-то и видит его в рамках норм.
Голова его ясна и рассудительна,
А нос поразительно толст,
Его лицо довольно отвратительно,
У бороды с париком больше сходств.
Он имеет, по-крайней мере, четыре глаза и уха,
Восемь пальцев, двенадцать больших и на ступнях.
В юности был человеком открытого духа,
Теперь же на слова крайне скуп.
Он живёт в прекрасной гостиной,
Окруженной книгами и плюшем.
Вина бокал бы выпить хотел сильно.
Даже два, согласен. Но четыре? Не нужно.
Изворотливый, добрый, нрава крайне неострого.
Чрезвычайно привязан к своей кошке.
(Ну, на деле он как шар идеальный толст.)
Ходит в шляпе с выпуклой макушкой.
Когда в дождевом плаще шагает гулять,
Вслед ребяческие голоса:
«Смотрите, скелет покинул кровать,
Рассыпается на глазах!»
Вскоре горько заворчит он как енот,
Вскоре радостно воскликнет как лягушка –
Горе можно успокоить без хлопот,
Из соседнего киоска сладкой плюшкой.
Испанским владеет получше многих других,
Свои стихи увековечил, представил миру.
До дней конца, когда закрыл глаза он и утих,
Приятно было знать господина Лира!

эдвард лир
(пер. к. степченко́вой)

До лучшего будущего

В детстве я верил:
Каждый мотылек
которого я спасу
Каждая улитка
и каждый паук
и каждая мошка
каждая уховёртка
и каждый дождевой червяк
все придут и заплачут
когда будут меня хоронить

Кого я спасу однажды
никогда уже не умрет
Все они придут
когда будут меня хоронить
Но когда я вырос большой
я понял
Всё это чушь
Никто не придет
я переживу их всех
Теперь уже в старости
я вопрошаю: но если бы я
до сих пор бы спасал их
пришли бы быть может двое-трое?

эрих фрид
(пер. в. куприянова)

Вздёрни меня, вздёрни

Вздёрни меня, вздёрни.
Я умру – вот и всё.
Вздёрни меня, вздёрни,
Закопай в чернозём.

Я не прочь в петле повиснуть,
Только жаль в земле киснуть.
Бедный я –
Обкатал все земные края.

Обкатал Кейп-Джирардо, обкатал Арканзас.
Обкатал Кейп-Джирардо, обкатал Арканзас.
Вдоволь наголодался,
хоть тростинкой укрывайся.
Бедный я –
Обкатал все земные края.

Залезал на высоки горы, там потом ночевал.
Залезал на высоки горы, там потом ночевал
С ружьецом на плече и сжимая кинжал.
Бедный я –
Обкатал все земные края.

Вздёрни меня, вздёрни.
Я умру – вот и всё.
Вздёрни меня, вздёрни,
Закопай в чернозём.

Я не прочь в петле повиснуть,
Только жаль в земле киснуть.
Бедный я –
Обкатал все земные края.

Затянули на мне веревку и повесили высоко.
Затянули на мне верёвку и повесили высоко.
Напоследок они сказали:
"Скоро в ящик сыграешь, парень".

Бедный я –
Обкатал все земные края.

Вздёрни меня, вздёрни.
Я умру – вот и всё.
Вздёрни меня, вздёрни,
Закопай в чернозём.

Я не прочь в петле повиснуть,
Только жаль в земле киснуть.
Бедный я –
Обкатал все земные края.

дэйв ван ронк*
(пер. ф. ильина)

*В своем ядре песня является народной, но наиболее известна в переработанной версии Ван Ронка.

Тыква

Как эти тыквенные булочки получаются у тебя такими мягкими? Наверное, потому что они по рецепту леди Фло, да? Тыква просто тает во рту, разрежь булочки пополам и подай с сыром. Земля Джо – не его земля, вода цветёт, рыбы умирают под своими первоначальными именами. Порвём салфетку, но рецепт нужно сохранить, те тыквенные булочки лучшие в моей жизни. Убавь музыку, я оставил дядину тыкву в машине. Оставил там и уехал из страны.

эллен ван неервен
(пер. г. солдатовой)

Туда и обратно

Такая музыка вроде как напоминает мне тебя
Ясная как дорогая выпивка и блестящие рубашки
И стук каблуков при выходе из такси
Словно первый шаг на луну и он сияет болью
И если она попадает куда надо, то, ох, это уже чересчур

И в ней лазерно-острые, бритвенно-тонкие линии
Изгибающиеся и вьющиеся, как идеальные синусоиды
Как мы одеваемся с иголочки в попытке оставить всё позади
В поисках мгновения между секундами когда
Всё прекрасно
Эта серебряная нить глубоко в спинах наших

И раньше я относился к этому как-то странно
Страх быть зависимым от виноватой, золотообрезной,
Отгороженной трансценденции, делающей нас лжецами
И напряжение, страх взглянуть вниз и увидеть
Что на самом деле ничего нас не сдерживает
Но рядом с тобой
Это никогда не было просто очередным вечером субботы

Так что подними руки вверх
И помаши ими будто тебе дела нет
По прихоти, на спор, чтоб наконец
Отмахнуться от того что не можем вынести
И мы движемся — вперёд, назад, вперёд, назад — вновь вспять
Движемся — вперёд, назад, вперёд, назад — вновь вспять

Темно-синяя прозрачная мембрана что нас защищает
Она соединяет нас, пульсирует как целлофан
Моток из людей с вечеринки, что помогает нам
Обволакивает нас и не выпускает наружу
Во веки веков теперь мы в пути

И мы движемся сквозь фосфоресцирующий гель
Полутвердый и светящийся сам по себе океан, забавная идея, да?
Да, но я начинаю врубаться
И всё это фальшь, и он даже близко не такой большой
Говорит только о том как постоянно промахивается
Словно смутное воспоминание о поцелуе
Который был чьей-то ошибкой

Когда лица скользят мимо светящимися тенями
Словно занесённые снегом призраки, мечущиеся вверх-вниз
В эпилептических судорогах и негативных радиоактивных осколках
В пейзаже бесконечного и тусклого блеска
И в моём рту такой сладкий, но такой горький привкус
Мы выматывая себя пытаемся добраться туда

Кто-то кричит, окей
Попробуем заполнить безмолвную ночь
Пристёгивайтесь и держитесь покрепче
Ведь мы не сдадимся без боя
Мы движемся — вперёд, назад, вперёд, назад — вновь вспять
Движемся — вперёд, назад, вперёд, назад — вновь вспять

Так что в конце концов, чтобы там ни случилось, мы умираем, мы растворяемся
Формулы несбалансированы, загадки не решены
И мы никогда не были связаны и вовлечены
Если не считать всех пересечений и безумной математики
Без времени, без пространства, без расписания и места
И они проходят сквозь нас бесследно
И иногда это музыка играет в машине моей
В весеннюю ночь, когда возможно всё что угодно
И я закрываю глаза, и киваю в такт головой
И я думаю о том как ты там, и считаю до ста десяти
Потому что ты всегда будешь моей героиней, даже если больше я никогда не увижу тебя

трэвис моррисон
(пер. п. автоменко-прайса)

КАМЕНЬ

камень розы
камень неба
камень печали
камень тоски
камень иглы
камень немоты
это ты
загадка
которая
не сдерживает обещания?

С тысячей гор небо не рушится с тысячей девственниц сердце не влюбляется с тысячей дел одиночество не умирает с тысячей баньяновых деревьев хочется не укрытия. С кем мне жаловаться? Почему часы должны пульсировать когда кровь не может дотянуться почему горы должны извергаться когда небо не может дотянуться почему объятия становятся крепче когда сердце не может дотянуться почему рука машет когда приветствие не может дотянуться. Ты знаешь?

камень беспокойства
камень очарования
камень Тебя-меня
камень одиночества
камень ломоты
камень немоты
это ты
загадка
которая
не сдерживает
обещания?

сутарджи калзум бахри
(пер. и. чичагова)

Привет

У нас была квартира в городе
Мне и Лоретте нравилось там
Прошли годы с тех пор, как подросли дети
Их собственная жизнь оставила нас позади
Джон и Линда живут где-то в Омахе
И Джо вечно где-то в пути
Дэйви погиб на Корейской войне, и я до сих пор не знаю за что,
и уже всё равно

Знаешь, старые деревья лишь крепнут с годами
А старые реки становятся бурными с каждым днём
Старики становятся всё более одинокими
Ждут когда кто-нибудь скажет им: «Эй, там, привет!»

Мы с Лореттой почти не говорим
Она сидит и смотрит сквозь сетку задней двери
И все новости повторяют себя
Словно забытый сон, который видели мы вдвоём
Как-нибудь возьму да позвоню Руди
Работали вместе на фабрике с ним
Но что сказать ему, если он спросит: «Что нового?»
«Ничего, а у тебя? Делать особо нечего»

Знаешь, старые деревья лишь крепнут с годами
А старые реки становятся бурными с каждым днём
Старики становятся всё более одинокими
Ждут когда кто-нибудь скажет им: «Эй, там, привет!»

Так что если вдруг будешь идти по улице
И заметишь опустошенные, древние глаза
Прошу, не проходи мимо и не смотри безучастно
Скажи: «Привет, эй, там, привет!»

джон прайн
(пер. п. автоменко-прайса)

Сэм Стоун

Сэм Стоун вернулся к жене и детям домой
После службы в зоне конфликта за океаном
За всё это время у него сдали нервы прилично
И осталась в колене небольшая шрапнель
Но морфий притупил боль и вокруг мозга вновь трава проросла
Вернув ему уверенность в себе
С Пурпурным Сердцем и обезьяной на спине*

В папином запястье дыра через которую деньги уходят
Иисус Христос, выходит, умер зазря
У поршней шприца — уши большие всегда, не переставай считать года
Милые песни на сломанном радио недолго звучат

Возвращение Сэма не было долгим
Он вышел на работу, когда потратил последний свой цент
И Сэмми стал воровать, как стало в душе его пустовать
Ради привычки тратить по сотне долларов в день, без сверхурочных
И золото катилось по венам его словно тысяча поездов
Давало ему покой в часы, которые избирал он сам
Пока дети бегали вокруг в одежде чужой

В папином запястье дыра через которую деньги уходят
Иисус Христос, выходит, умер зазря
У поршней шприца — уши большие всегда, не переставай считать года
Милые песни на сломанном радио недолго звучат

Сэм Стоун был один, когда лопнул последний свой шарик*
Взбирался по стенам, продолжая в кресле сидеть
Исполнив свою последнюю просьбу пока комната наполнялась запахом смерти
С передозировкой, витающей в воздухе
Но в жизни не было радости и поделать ничего было нельзя
Кроме как продать свой дом, купленный на ветеранские деньги
За гроб, украшенный флагом, на холме местных героев

В папином запястье дыра через которую деньги уходят
Иисус Христос, выходит, умер зазря
У поршней шприца — уши большие всегда, не переставай считать года
Милые песни на сломанном радио недолго звучат

джон прайн
(пер. п. автоменко-прайса)

*Пурпурное сердца — награда в США для раненных или погибших во время боевых действий. Обезьяна на спине отсылает к зависимости главного героя и социальной рекламе 70-х с похожим образом, т.к. многие солдаты возвращались с Вьетнамской войны и подсаживались на иглу, тем или иным образом.

*Героин на улицах США часто продавался и транспортивался в не надутых воздушных шарах.

Печальная* Чикагская луна

Из руин, отяжелевшая
от прошлого его кровь
Его крылья разодранны громом
Но бури эти всё возвращаются

В болезни птицы поют
Всё те же блюзовые песни
Выпадая из пустоты, они
Должно быть принесли с собой

Одиночество космоса
Одиночество космоса

Он хорошо научился это скрывать
Пускай и никогда не признается в том
Сверкающая вспышка в его глазах
Создает впечатление будто с ним всё хорошо

Но если печаль — враг твой
Ты столкнешься лицом к лицу с ней
С той тьмой и опустошением
И бесконечной, бесконечной, бесконечной, бесконечной
Бесконечной, бесконечной депрессией

Но ты не беспомощен
Ты не беспомощен
Попробуй справиться
Попробуй справиться

И переживи одиночество космоса
Переживи одиночество космоса
Ты не беспомощен
Не беспомощен

Я помогу тебе попробовать справиться с ними
Я помогу тебе попробовать справиться с ними
Я помогу тебе попробовать справиться с ними
Помогу тебе попробовать справиться с ними

джейсон молина
(пер. п. автоменко-прайса)

*В оригинале много игры слов со вторым значением слова blue - печальный, печаль.

Я не хочу спрашивать у чата GPT

я хочу спросить у мамы / у сестры / у соседки / я хочу слушать пластинки пока мои уши не станут шёлком / пить воду из-под крана / напиваться солнцем / сорвать помидор у земли / утопить зубы в его кожице / позволить танцу спелого сочного сока скатиться по шее / я не хочу говорить об ИИ / скажи мне что укрепляет твое сердце / что заставляет его дрожать / что заживляет / и что терзает / дай свою теплую руку из плоти / пальцы чернильные от газеты / дай мне домашний / порез бумагой / твой почерк в рамке / дай мне смелости / способности / обитать в своей коже / в каждом дне / в своей драгоценной жизни.

тиндал э. шрайнер
(пер. п. переслегиной)

Алгоритм при геноциде

Хорошо я не буду использовать слово еврейский
И не буду использовать слово сионист
И не буду использовать слово геноцид
И не буду использовать слово апартеид
И не буду использовать слово колонист
И не буду использовать слово колония
И не буду использовать слово убит
И не буду использовать слово арбуз
И не буду использовать слово Палестина
И не буду использовать слово сопротивление
И не буду использовать слово закон
И не буду использовать слово мораль
И не буду использовать слово человек
И не буду использовать слово Бог
И не буду использовать слово река
И не буду использовать слово море
И не буду использовать слово свободный
И не буду использовать слово дети
Для детей__ всегда___
Что нам остаётся в итоге?
Загубленный словарь и поле
За молчаливым полем безымянных могил

омар сакр
(пер. п. автоменко-прайса и г. солдатовой)

Центрифуга

Может полночь была, когда в раз последний мы говорили,
есть у меня теперь это стихотворение, которое не сложится никак, но в котором под ксенофобскими звёздами заключены все силы: гравитация, магнетизм, ветер, продолжи-

тельность поцелуя, тати-вадза, хотя
у них ещё нет общей формулы.
Упаси нас от формул общих. В одной комнате вонь гари — в другой аромат фруктового пирога.

Один кардинал сидит на ветке, другой — под ней. Чтобы понять это, нужно быть птицей пернатой и пустокостной. Нужно быть
в шторм наперед смотрящим страховым агентом. Нужно, чтобы

обрушился дождь из золотых монет на тебя. На обороте сборника бразильских стихов переводчица, настолько изнемождённая, словно гналась за повозкой с мулом в другой век, в двадцатый,

и вот вдруг она захирела в Питтсбурге под кроличьей шубкой. А ты представь себе Питтсбург вдруг,
эту горстку пепла, гордому солнцу
под взор вышвырнутую, звенящую атомным

смехом, снова голодную, снова слепящую в своей
атласной пижаме запятнанной, как память о былой любви. Я думаю, мы пробирались через лес навстречу месту, где можно было выпить ещё, там впереди, грядущее,

жестикулирует, как одичавший нищий, пугает нас, чтобы как липку ободрать, грозит изолировать нас, мрачных гениев, мыкающихся по музыкальным магазинам, не делающих ничего толком,

нас принимают за продавцов из-за жвачки на ботинках. Я пытаюсь не изводиться. Пытаюсь найти центр,
вбить туда гвоздь, словно это убийство из милосердия. Я,
позволяю себе побродить вокруг да около, пока день призывает ночь,

Приди, говорит. Приди, говорит
луне туча, петлю волоча за ней страшную. Приди,
говорит мне Л., чтобы могла она показать мне, чему научилась на уроках боевых искусств,
а теперь какая-то часть меня не может подняться

или не хочет, земля стала шершавой от оттепли, осени идиотская осенняя номенклатура путается в кустах ежевики. Я подставляю спину дождю. Я превращаюсь в вино.
Я – сломанная кора, губы едва приоткрыты, говоря:

Чего? Да, я знаю, страдания не делают нас краше,
они заставляют нас исчезнуть, словно надев черные рубашки
в полночь, словно лёжа на вращающейся Земле, в слезах зовя Мама, Мамочка.

дин янг
(пер. е. сабамиры и п. автоменко-прайса)

Представь себе это

Представь себя, опершимся на поручень яхты
Выбрасывающим последнюю сигарету за борт
Представь, как твой палец жмёт на кнопку дверного звонка
Представь череп и и скрещенные кости на дверном коврике
Представь себя на улицах Ларедо
Представь себе Касбу, представь Японию
Представь собственного сына с пальцем на спусковом крючке
Представь протезированных в Афганистане
Представь себе суд без ебучих законов
Представь бордель без ебучих девчонок
Представь сортир без ебучей канализации
Представь лидера без ебучих мозгов*

Без ебучих мозгов, без ебучих мозгов
Без ебучих мозгов, без ебучих мозгов
Без ебучих мозгов, без ебучих мозгов
Без ебучих мозгов, без ебучих мозгов

Смотри, как снимаю себя я на шоу
На свой телефон из первых рядов
Смотри, как Мисс Вселенная ловит солнечные лучи
«Wish You Were Here» в тюрьме Гуантанамо-Бей
Представь себе место на частном самолёте
Представь свои ноги, прибитые к полу
Представь свихнувшийся экипаж
Представь, что нет окон и нет дверей
Ты прикован к экрану в штате Невада
Следовать за мечтой становится всё сложнее и сложнее

Представь, как она заворачивает подарок на свадьбу
Представь, как она ставит чайник
Представь, как дети забираются на задние сидения машины
Представь мою руку, поворачивающую зажигания ключ
Только представь себе это
Представь собаку в пикапе впереди
Представь дерево на обочине дороги
Представь как мои руки становятся всё холоднее

Холоднее, холоднее
Холоднее, холоднее
Холоднее, холоднее
Холоднее, холоднее

Следуй за мной к месту у реки
Проданному за почки мои, за печень мою
Почему ты такой слабенький, такой, сука, бедненький?
Невозможно быть слишком жадным

роджер уотерс
(пер. п. автоменко-прайса)

*Практически весь текст ссылается к вступлению Дональда Трампа на пост президента США. В конце, например, используется его прямая цитата.

Дом Памяти Флетчера

Забери своих великовозрастных
Младенцев куда-нибудь подальше
И построй для них жильё
Их собственное уютное место
Дом памяти
Флетчера для неизлечимых
Королей и тиранов*

И там они могут любоваться
Собой каждый день
Через систему видеонаблюдения
Знать, что всё ещё реальны они
Только эту связь способны они ощутить

«Дамы и Господа! Пожалуйста поприветствуйте их:
Рейган и Хейг
Мистер Бегин и его друг
Миссис Тэтчер и Пэйсли
Мистер Брежнев и партия
Призрак Маккарти
Воспоминания о Никсоне
И для разнообразия
Группа анонимных представителей Латино-Американского мясокомбинатного бомонда»
Неужели они думали что мы отнесемся к ним хоть с толикой уважения?

Они могут полировать свои медали и затачивать улыбки свои
И даже немного развлечь себя играми
Бум-бум, бах-бах, давай-ка падай, ты мёртв

Они в безопасности под пристальным взглядом холодного стеклянного глаза
Их любимой игрушки
Они будут хорошими мальчиками и девочками
В Доме памяти
Флетчера для колониальных
прожигателей жизней чужих и здоровья
Все на месте?
Хорошо проводите время?
Теперь наконец-то мы можем окончательно решить ваш вопрос

роджер уотерс
(пер. п. автоменко-прайса)

*Этот текст, написанный во времена Тэтчер и Рейгана, по сути является протестом против нескольких ведущихся тогда войн и агрессивной политики в целом. Уотерс, фактически, сажает этих персонажей в подобие приюта (названного в честь второго имени его погибшего на войне отца). В конце ожидая что по каждому из них можно будет принять окончательное решение, ссылаясь тем самым на «окончательное решение еврейского вопроса» и нацистскую Германию с которой он неоднократно проводил параллели, называя Британию «фашизированной страной».