Получил жалованье за декабрь 40 миллиардов. Аня получила 49 миллиардов, по её работе – мало. После обеда жена и Аня торопились истратить всё, так как за день, за два ценность денег падает на семь–восемь процентов.
Перелом наступил вместе с НЭПом и денежной реформой. К середине 1924 года местный хозяйственный обзор уже фиксировал стабилизацию рынка.
Вот здесь появляется возможность сравнить «было – стало» уже после окончания денежного хаоса.
Рабочий некоторых наиболее рентабельных предприятий Челябинска – дрожжевого и масляного заводов, электростанции, типографии, фармацевтического производства – в 1924 году получал в среднем около 25 рублей в месяц. До революции рабочий Столля получал 15–20 рублей, квалифицированный рабочий – примерно 25–42 рубля.
Получается любопытно. В номинальных рублях рабочий с довоенными 20 рублями и рабочий с 25 рублями в 1924-м выглядят почти одинаково, даже с небольшим преимуществом второго. Но общий уровень цен стал примерно в 1,78 раза выше довоенного (1913), а промышленные товары – примерно в 2,7 раза.
Возьмём конкретные товары.
До мировой войны аршин ситца стоил около 13 копеек. После реформы 1924 года – около 35 копеек. Было – 20-рублёвое жалованье соответствовало примерно 154 аршинам. Стало – 25 рублей соответствовали примерно 71 аршину. Покупательная способность по этому товару уменьшилась более чем вдвое.
Фунт сахара до войны – 15–16 копеек. В 1924 году пуд рафинада стоил 13 рублей 50 копеек, то есть примерно 34 копейки за фунт. Было – на 20 рублей около 129 фунтов сахара. Стало – на 25 рублей около 74 фунтов. Снова заметное снижение.
Фунт мыла – около 12 копеек в 1914 году и приблизительно 27 копеек в 1924-м. Было – около 167 фунтов на условную двадцатирублёвую зарплату. Стало – около 93 фунтов на 25 рублей.
Простые сапоги стоили перед войной около пяти рублей. В 1924 году кожаные сапоги – уже 10–15 рублей. Было – четыре пары на 20 рублей. Стало – примерно полторы–две с половиной пары на 25 рублей.
Конечно, сравниваются не совершенно одинаковые сорта товаров и не один и тот же человек. Но сразу по нескольким независимым позициям получается одно направление: небольшой номинальный рост рабочей зарплаты не компенсировал подорожание промышленных и части продовольственных товаров.
А что с учителями?
Здесь сравнение ещё показательнее. Среднее жалованье учителя начальной школы в 1905/06 году составляло 33 рубля 88 копеек. В 1913 году обычные полноценные ставки встречаются на уровне 50–60 рублей в месяц. В 1924 году Теплоухов записывает 27 и 35 рублей, а для 1925 года исследователи приводят 25–30 рублей для городского учителя школы первой ступени и около 50 рублей для школы второй ступени. То есть у многих учителей после стабилизации рубля зарплата была не просто ниже в реальном выражении – она нередко оставалась ниже даже номинально, тогда как товары стоили заметно дороже. Для учительства середина 1920-х не выглядит возвращением к дореволюционной покупательной способности.
При этом сама промышленность восстанавливалась ещё медленнее. Выработка продукции на одного рабочего Урала в 1923 году составляла только 39% от уровня 1913 года, в 1925-м – уже 94%, и лишь к 1926 году вернулась примерно к довоенному уровню. То есть даже восстановление прежней производительности заняло почти десятилетие после начала революционного кризиса.
К середине 1920-х изменился и сам рынок. Александра Неаполитанова вспоминала Челябинск 1926 года совершенно иначе, чем город 1919–1922 годов: продуктов хватает, работают частные лавки, базар заполнен крестьянскими подводами, продаются молоко, сметана, масло, мясо, рыба, дичь, летом – арбузы, дыни, вишня и яблоки.
Это, пожалуй, один из самых заметных результатов НЭПа для повседневности: товар вернулся. А. Скориков также отмечает, что хотя уровень жизни горожан ещё не достиг дореволюционных показателей, частная торговля и предприятия вновь насытили рынок продовольствием и потребительскими товарами.