Шипилова пишет

Когда мимо станции проезжает электричка, свет в магазине мигает.

Вечерами смотрим новый сериал по мотивам «Трудно быть богом» — настолько по мотивам, что почти не узнать. Ничем, кроме подростковой любви к Стругацким, я не могу объяснить, почему мы на пятой серии.

Шестой год он жил этой странной, двойной жизнью и, казалось бы, совсем привык к ней, но время от времени, как, например, сейчас, ему вдруг приходило в голову, что нет на самом деле никакого организованного зверства и напирающей серости, а разыгрывается причудливое театральное представление с ним, Руматой, в главной роли.

Дочитываю «Волшебную страну» и заказываю «Мир с честью» Алана Милна. Кажется, мне никуда не уйти от темы войны — даже открыв «В доме веселья» Эдит Уортон, роман о бедной женщине, ищущей богатого мужа и медленно скатывающейся по социальной лестнице, я через несколько часов нахожу себя гуглящей статьи Уортон с фронта: она была военным корреспондентом во время Первой мировой.

Воскресное чтение: Николай Эппле* «Волшебная страна и ее окрестности»

«Бессмертие эльфов у Толкина — вовсе не беззаботная вечность античных богов, но нечто глубоко оригинальное, проникнутое очень характерным для писателя пессимизмом. Бессмертность эльфов — не что иное, как попытка
описать человеческую смертность от противного. Смертная природа людей Средиземья — не обреченность, а дар,
делающий их «свободными от кругов мира», позволяющий быть причастными к замыслу Творца о будущем, которое наступит после конца мира физического. Для эльфов этот дар людей — источник печали и предмет зависти.
Как люди рассказывают друг другу сказки, героям которых удается сбежать от смерти, так эльфы рассказывают
друг другу сказки, героям которых удается сбежать от бессмертия. Такими сказками о бегстве от бессмертия
оказываются, в частности, уже упоминавшиеся истории эльфийских принцесс Лутиэн и Арвен.

В толкиновских повествованиях об эльфах очень заметен мотив усталости от жизни, светлой и мудрой печали.
Возвышенной печалью дышат и лучшие образцы эльфийской поэзии, именно ею проникнуты последние страницы
«Властелина колец», посвященные проводам героев на Запад, в пределы бессмертных. Если искать своеобразие
толкиновской мифологии, возможно, оно заключается именно в трактовке бессмертия. В отличие от классических
мифов, слагавшихся на заре человеческой истории, здесь
перед нами опыт человека XX века, знающего, что история может быть не только увлекательным сказанием, но и тяжелым бременем»

*Минюст считает его иноагентом

Инсталляция с распевом «Радость-свадьба с подменой невесты» в ТОН-центре. Либретто Евгении Некрасовой.

Воспоминания о лете. Поле уже убрали, оно посерело и пожухло, но в памяти остается таким — до следующего лета.

Сегодня вышла моя первая англоязычная публикация — в электронном журнале The Dial, рассказ «Урбанист» в переводе Марианны Сулеймановой.

Без Марианны и Жени Некрасовой, получившей чуть раньше премию О. Генри, эта публикация бы не состоялась: вы делаете видимой современную российскую литературу.

Спасибо первому читателю и редактору Аркадию Тесленко, который осенью 2021 года, когда я писала этот рассказ, кажется, уже все предвидел и знал, не покрутил пальцем у виска и не сказал мне, что я параноик.

Ну что, как всегда — один рассказ и две страницы благодарностей. Если вы читаете на английском — читайте.

Дочитала роман современной китайской писательницы Чжан Сяомань «Моя мама — уборщица». Он не столько о маме, сколько о рабочем классе и внутренних мигрантах в Китае.

Семья писательницы из горной деревни, мама не получила образования и осталась неграмотной. Всю жизнь работала в шахтах, на рудниках, на производствах, разнорабочей и поваром. А в описываемое в книге время — уборщицей в крупном городе, в который ее позвала к себе дочь.

Недавно, по совпадению, я нашла документы своей прабабушки, которая приехала в Москву из деревни в начале прошлого века. За нее расписывались работники ЗАГСов и отдела кадров, помечая рядом: «за неграмотную».

Я не застала прабабушку, она умерла задолго до моего рождения, но помню рассказы о ней. Меня назвали Анной в том числе в честь нее. После рождения моей бабушки она работала уборщицей на заводе в Москве. Последние записи в трудовой — «работница двора». Этой весной я посадила на ее могиле суккуленты. В следующем году надеюсь увидеть ковер из «каменных роз».

Я ни разу не была в Китае и знаю о нем только по фильмам и книгам. Весь роман Чжан Сяомань меня не отпускала мысль, что это роман о нас — о нашей жизни и жизни наших бабушек, дедушек и родителей.

Если, говоря о фильмах — например, Вонга Кар‑Вая, — у меня есть соблазн свалиться в экзотизацию Китая, то здесь мне скорее хочется сказать, что книга будет понятна и близка в России, наверное, большинству читателей. Хотя, возможно, я сужу только по себе.

Последние выходные лета. Слышен хруст веток и треск срывающихся яблок — будто кто-то пытается влезть к соседям в уже заколоченный на зиму дом.

Пока все перечитывают «Одиссею».

Признаюсь сразу в своей предвзятости: пару лет назад познакомилась с Павлом Селуковым в редакции журнала «Знамя». Он рассказал историю, описанную в книге, — о том, как в нулевые закрывал в Перми подпольные казино, — чем сразу меня покорил.

«Пограничник» — лихой, бедовый, откровенный, местами абсолютно безумный автофикшен (а может быть, и нет), который, наверное, можно сравнить с «Эдичкой» Лимонова, — о взрослении и жизни в рабочем районе Перми.

Мужской опыт взросления в максимально агрессивной среде очень сильно отличается от женского, а пишут мужчины гораздо реже, поэтому Селуков сильно выбивается из ряда — чем и привлекает внимание. Для меня эта история не о ментальном заболевании, я прочитала «Пограничника» скорее как свидетельство времени.

Тут должны быть все TW: насилие, наркотики, смерть, болезнь.

Посмотрели новый хоррор‑сериал Widow’s Bay о проклятом острове, мэр которого пытается сделать его туристическим курортом.

Правда, пока смотрели, над подмосковным дачным домом работало ПВО — было ощущение, что проклят не остров в сериале и все его жители, а мы. В какой момент синхронизировались: герои сериала пережидали бурю в бункере, мы — в подвале.

Остались еще две серии «Дома Дракона», ставлю на эпичную битву драконов в финале, уже выбираю огнетушители.

Ходил гулять. Встретил казака жалкого, говорит, сослан за распространение моих книг. Дал ему книг.

1909 год, 20 декабря
81 год

Сейчас я понимаю, почему так легко влился в религиозную общину. Я в принципе был человеком общины. В детстве я жил классом и спортивными секциями, в юности – криминальным сообществом, а в молодости угодил в религиозное. Через год Стрелков доверил мне подготовить проповедь. Я блестяще с этим справился. Церковь давала мне то, в чем я так нуждался, – подтверждение моей исключительности, внимание и удовлетворение, у меня впервые в жизни получалось что-то, не связанное с криминалом и драками. Через полтора года группа разделилась на две. Вторую Стрелков доверил вести мне. Устройство протестантских церквей похоже на устройство коммунистической партии перед революцией. Есть головной центр и множество ячеек, которые делятся на две, достигнув пятнадцати человек. Работа, карьера, образование – ничто меня не интересовало, только служение. Я помешался на служении. Пытался спасти мать и отца. Бегал за ними по квартире с Новым Заветом. Докучал деду. Тревожил бабушку. Общий семейный консенсус, Оля тоже к нему присоединилась, был таков – пусть что хочет делает, лишь бы не выпивал и не обманывал никого. Незаметно для себя я стал существовать и в семье, и на Пролетарке на правах юродивого. До сих пор поражаюсь силе Олиной любви. Она не разделяла и толики моей веры, но почему-то не бросала меня. Видимо, Паша-протестант не до конца подавил Пашу-человека. А может, Олина любовь, а любовь бывает на удивление прозорлива, кроме тех случаев, когда абсолютно слепа, видела, что долго это не продлится. Однако продлилось это больше двух лет. А оборвалось резко, как пластырь.

Павел Селуков «Пограничник»

В последние две недели разблокировала новое умение: работу в архивах. Теперь я знаю, что такое фонды, описи, дела, умею искать, заказывать, быстро читать и конспектировать.

Это нужно мне не для книги — для личного дела, которое я откладывала лет десять как не самое приоритетное и важное. Чем дольше откладываешь, тем больше давит, поэтому теперь я ищу в документах более чем столетней давности нужную мне запись, чтобы получить нужную мне бумагу.

Может когда-нибудь, я напишу об этом документальный текст или гайд по поиску — вряд ли у меня одной семейный архив потерян или уничтожен во время войны, в переездах и пожарах.

Или придумаю одной из своих героинь нишевое хобби — изучение генеалогии. Предки по папиной линии у нее будут крепостные крестьяне, по маминой — дворяне, с одной стороны — сотрудники НКВД, с другой — раскулаченные…

Хороший сборник рассказов — манифест миллениалов, которым пришлось повзрослеть раньше времени и стать матерями собственным мамам. Для меня он не о родительских фигурах, а о детях и подростках, выросших в постапокалипсисе, — то, о чем пишет в рассказе «Колготки» Евгения Некрасова.

Несколько лет назад я думала о том, как повезло нынешним двадцатилетним — им не достанется наших травм, их родители не повторят ошибок, они будут свободнее, счастливее, осознаннее нас. Сейчас я понимаю, что была неправа: никому не повезло, на долю каждого поколения достались свои «девяностые» или «тридцатые».

Интересно, какие рассказы напишут двадцатилетние и, допустим, нынешние десятилетние? Какими в их глазах будут мамы? Мама на удаленке, мама в телефоне, мама на Атараксе, мама провожает папу, мама выплачивает ипотеку, мама ищет бензин?

Продолжаю читать короткий список «Большой книги». Читать сборник рассказов Елены Долгопят для меня — все равно что гостить на чужой даче: съемной либо у дальних родственников, либо у друзей друзей. Странное чувство узнавания: будто все вещи и книги — свои, знакомые, но стоят не на своих местах.

Ходить по комнатам, скрипеть половицами, пытаться растапливать чужую печь, маяться, чего‑то ждать, а потом сидеть и смотреть в окно, в темнеющий сад.

Сборник стоит прочитать хотя бы из‑за заглавного рассказа — после него у автора будто открывается второе дыхание. Проваливаешься в бытовую неустроенность, насилие, семейные драмы — и вдруг обнаруживаешь, что девочка играет в карты с дьяволом на душу своего еще не родившегося брата.

Моргаешь — и снова оказываешься в реалистическом рассказе: рейсовые автобусы, электрички, общежития, столовые, вагоны‑купе, вокзалы, знакомые переулки. Моргаешь, и ты в лесу, автор водит по нему, запутывает, заговаривает. Детали — обманка, нужны, чтобы заставить тебя поверить в морок, наваждение, в болотный мираж.

В финальном рассказе автор ведет подземными коридорами и выводит в «Караваевы», к свету и теплу, вручает булку и чай, и пока ты разглядываешь свое отражение в темном окне, посматривает на часы — скоро следующий поезд.

я не хочу вспоминать, оно само лезет в голову, прошлое. Я, может быть, для того и записываю, чтобы забыть, это моя терапия, причем бесплатная, а платная мне не по карману. Не умею зарабатывать. Книг много одолела, больше, чем надо для счастья (для счастья только одна книжка и нужна — «Три мушкетера»). Другие люди сериалы смотрят до умопомрачения (или в игры играют, или водку пьют, или в прохожих стреляют), а я книгами себя развлекаю. И вот — сама взялась писать. Написанное перестает быть твоим (твоим личным, собственным), уходит от тебя в мир, в люди. И вот я сижу в ранней электричке, тычу в буковки на смартфоне, отправляю прошлое куда подальше.

Елена Долгопят, «Черты лица»

Министерство юстиции объявило Галину Юзефович иностранным агентом. Сегодня.

Никто не сделал для популяризации чтения в русскоязычном пространстве за последние 15 лет столько, сколько она. Аналогов нет.

Учитывая все нормы законодательства это фактически запрет на профессию для литературного критика. Это перемещение её книжек и книжек с отзывами и блербами в новые спецхраны, невозможность цитации, невозможность продажи книг во многих точках.

И это черный день для меня и, думаю, для многих читающих людей. Тут у меня как-то заканчиваются слова, друзья.

Галя, спасибо вам за всю вашу огромную работу. Все это ужасно и несправедливо.

Последние лет пятнадцать я читаю, слушаю и смотрю рецензии, эфиры, лекции и видео Галины Юзефович. Два дня пыталась найти слова и почему‑то писала в прошедшем времени, получался будто некролог. Максим написал гораздо лучше: