зарлит

Будет ласковый дождь, будет запах земли.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах.
И цветение слив в белопенных садах;

Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну
Пережито-забыто, ворошить ни к чему

И ни птица, ни ива слезы не прольет,
Если сгинет с Земли человеческий род

И весна… и Весна встретит новый рассвет
Не заметив, что нас уже нет.

Вчера и сегодня, по мысли Рэя Брэдбери, происходит действие рассказа «Будет ласковый дождь» – ровно те самые даты, 4 и 5 августа 2026 года.

Город исчезает за считанные часы из-за ядерного удара, не оставив ни одного выжившего человека, но в уцелевшем автоматизированном доме жизнь продолжает идти по привычному графику: роботы готовят завтрак, наводят порядок, застилают кровати и моют посуду. Они напевают, шепчут и обращаются к хозяевам – семье Макклеллан, даже не догадываясь, что от них не осталось и следа, кроме силуэтов-отпечатков на почерневшей стене. Дом ревностно оберегает их память и отгоняет случайных птиц, захлопывая ставни. В полдень появляется собака: она мечется, лает, ищет людей и, осознав, что они пропали, погибает. К вечеру автоматический голос, не дождавшись ответа от хозяйки, читает ей то самое стихотворение Сары Тисдейл «Будет ласковый дождь».

Нечаянно вспыхнувший на кухне огонь стремительно охватывает дом, механизмы пытаются справиться с пламенем, но пожар добирается до главного компьютера. Тот выходит из строя, и дом сгорает целиком. Наутро, при тусклом радиоактивном свете, из уцелевшей части стены доносится: «Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года…»

Рассказ, изначально вдохновленный снимками Хиросимы после атомной бомбардировки, с технической точки зрения хорошо состарился (как и многое из написанного Брэдбери). Чтобы хорошенько проникнуться атмосферой несбывшегося апокалипсиса рекомендую мультфильм на вечер: в 1984 году на студии «Узбекфильм» советские мультипликаторы сняли немного жутковатую экранизацию рассказа Брэдбери. А здесь аналитический разбор того, что у них получилось.

11 июля читаем один из ключевых романов американского постмодернизма — «Выкрикивается лот 49» Томаса Пинчона.

Томас Пинчон, пожалуй, самый влиятельный современный англоязычный писатель. Ученик Набокова, легендарный затворник и бывший моряк, он давно занял прочное место не только в истории литературы, но и в пантеоне поп-культуры.

Сам Пинчон не слишком ценил свой короткий метафизический детектив «Выкрикивается лот 49», хотя книга принесла ему премию Национального института искусств и литературы и стала одной из основных точек входа в мир писателя.

На встрече поговорим о том, почему этот роман спустя почти шестьдесят лет кажется удивительно современным, как Пинчон превращает информационный шум в сюжет и отчего ощущение тотальной неопределенности оказывается главным опытом современного человека.

Гость — Александра Суркова, филолог.

→ 11 июля, 14:00, вход по билетам.

Заглядывайте в субботу в Центр Вознесенского!
📍ул. Большая Ордынка, 46 стр.3

Несколько слов о фильме Йоргоса Лантимоса «Бугония» (2025) и одной повести Стейнбека. Не прошло и полгода, как я обещала Алексею об этом написать (а может быть прошло).

В 1937 году Джон Стейнбек написал повесть «О мышах и людях» – о двух мужчинах, которые в поиске заработка кочуют от фермы к ферме и никак не могут вписаться в этот мир. На фоне – Великая депрессия, безработица, никакой надежды на собственное жилье (знакомо?). Джордж заботится о своем друге, умственно отсталом Ленни, невероятно сильном, но ранимом здоровяке с мечтой о своей ферме, где целыми днями можно будет гладить щенят и кроликов (знакомо!). С прошлого места работы им пришлось сбежать, потому что Ленни ухватился за юбку девушки и не мог ее отпустить, отчего его едва не обвинили в изнасиловании и собирались линчевать.

В сторону
За подобное в романе Фолкнера «Шум и ярость» (1929) Бенджи, младенца в теле 33-летнего мужчины, подвергли кастрации.

Еще дальше в сторону
Американская литература XX века вообще полна историй о нейроотличных людях – со всеми историческими, экономическими, социальными потрясениями того времени ей нужен был рассказчик, который незамутненным, детским и искренним взглядом сможет охватить этот хаос и, как получится, о нем поведать.

Назад, к Стейнбеку
Ленни случайно убивает жену сына хозяина фермы, на которой они работают. Джордж, понимая, что его друга ждет страшная расправа, и зная, как Ленни ему доверяет, успокаивает его историями о прекрасном будущем, которое их ждет на своей ферме, и стреляет в него, обеспечивая ему более милосердную смерть.

Вперед, к Лантимосу
«Бугония». Провинциальная Америка, юг (в фильме, вероятно, действие происходит в Джорджии, у Стейнбека – в Калифорнии), социальное расслоение, тяжелый низкоквалифицированный труд, которым приходится заниматься главному герою. Тоже два мужчины – конспиролог Тэдди и его уязвимый наивный кузен-аутист Дон. Первый искренне желает второму добра, но здесь это не пребывание в райском пушистом кроличьем раю, а победа над злобными инопланетянами, вознамерившимися уничтожить планету. Ну а миролюбивый Дон, как оказывается, на самом деле хочет улететь отсюда, «прочь с Земли». Спойлер: жизнь Дона тоже заканчивается выстрелом, который он, однако, совершает сам, ясно поняв, что мечта его недостижима.

Такая вот трансформация «американской мечты».

При не особо значительной разнице в декорациях (лачуги сезонных рабочих в эпоху Великой депрессии, зажиточные хозяева ферм vs. дом на отшибе, далекие от народа хозяева корпораций, еще более далекие андромеданцы) это все попытки высказаться об отчуждении, о всемирном хаосе, о людях, которых мир не принимает и не понимает, и, конечно, о мечте, которая мерцает слабым зеленым огоньком где-то впереди, но обязательно рано или поздно затухнет.

The best laid schemes o’ Mice an’ Men // Gang aft agley,
An’ lea’e us nought but grief an’ pain, // For promis’d joy!

Лучшие планы Мышей и Людей // Сплелись воедино,
И не принесли нам ничего, кроме горя и боли, // Вместо обещанной радости!

Иногда бескрайнее море мировой литературы может сжиматься до размеров маленького пруда где-то в Южном Бутово, а совершенно не связанные – на первый взгляд – люди и темы оказываются ближе, чем можно себе представить.

Есть Клайв Стейплз Льюис, автор далеко не только «Хроник Нарнии», участник Первой мировой войны, член литературного кружка «Инклинги», голос надежды на радио BBC во время воздушных налетов на Лондон.

Есть Джой Дэвидман, американская поэтесса, коммунистка, составительница 400-страничной антологии «Военная поэзия объединенных наций» (1943 г.), в предисловии к которой она заверяла, что поэзия – один из самых важных инструментов идеологической борьбы в то самое непростое время.

В 1950 году они начинают переписываться.

Льюис с детства увлекается мифологией, средневековьем, легендами, которые пробуждают в нем необъяснимые «пронзительные волны радости», раскрывают красоту мира. В 1955 году он пишет автобиографию с заголовком «Настигнутый Радостью», где показывает свой путь от атеизма к христианству и объясняет, что «Радость» подобна знаку, указывающему путь в непроходимом лесу.

Дэвидман из ярой атеистки приходит к христианству, пишет книгу о своем понимании Десяти заповедей, «Дым на горе», для которой Льюис готовит предисловие. Расходится со своим мужем, американским писателем Уильямом Грешемом, под риском возможной «охоты на ведьм» (коммунистов, даже бывших, в Соединенных Штатах 1950-х гг. не жаловали) в разгар холодной войны переезжает в Англию.

Они поженятся. Льюис будет буквально настигнут Радостью (Joy), но совсем ненадолго – Джой умрет через три года их совместной жизни. А еще через три умрет и сам Льюис.

Как-то так вышло, что в течение месяца, заходя с совершенно разных сторон – в мае проводила литературный кружок на Ордынке (в храме «Всех скорбящих Радость», к слову) по повести Льюиса «Расторжение брака», а в июне разбиралась в американских пропагандистских стратегиях времен Второй мировой войны – я тоже была ими настигнута. Люблю за такое историю литературы.

Аллен Гинзберг в Советском Союзе

Работала над этой темой долго, просрочила все возможные дедлайны, но, наконец-то, есть кое-что готовое.

Раньше я писала о том, что с дикой программой от Иностранной комиссии Союза Советских писателей у бедного битника не было возможности учинить хоть какой-нибудь мало-мальски стоящий скандал. Стоило год покопаться в этой теме, чтобы выяснить, что Гинзберг прилагал все свои силы для ответа на этот непростой вызов.

Признания в любви Евтушенко, настойчивые поиски диссидентов, скандалы в музее Маяковского, саботаж встречи со студентами-филологами МГУ, ночные встречи с молодым советским любителем американских курток…

📖 Не обо всем из этого позволительно было написать в статье, как и не все можно было поместить в перевод фрагментов дневника Гинзберга – тем не менее, некоторый схематический набросок первого визита битника в СССР, кажется, сложился. Для желающих прикреплю полный текст дневника в комментариях к этому посту (18+).

Хочется верить, что у статьи не раньше конца этого года родится продолжение, посвященное последующему общению американского поэта со своими советскими коллегами (Евтушенко и Вознесенским), а также его второй поезде в Москву в 1985 году.

И, как всегда, вернусь к вам когда-нибудь завтра!❤

На фото: В. Аксенов, Е. Евтушенко, А. Гинзберг, Р. Рождественский

Новое заседание дискуссионного клуба «Алеф»!

➡️ Факт или вымысел? ⬅️
Война у Э. Хемингуэя и Дж.Д. Сэлинджера

Граница между фактом и вымыслом в военной литературе нередко размывается: документ (от лат. documentum – свидетельство) служит основой для достоверного описания, но стилистика его – сдержанная, без экспрессии – особым образом направляет материал, являясь особой формой художественности, нацеленной на создание эффекта аутентичности и непосредственного присутствия.

На встрече дискуссионного клуба мы обратимся к фигурам двух американских писателей, принимавших участие во Второй мировой войне – Э. Хемингуэю и Дж. Д. Сэлинджеру.

Обсудим:

🔵Как цензура и пропаганда формируют «язык войны»?
🔵Где проходит граница между документальным и художественным в военной прозе Хемингуэя и Сэлинджера?
🔵Как в послевоенных произведениях двух авторов сочетаются мифологизация личного участия в боевых действиях и травмирующие последствия этого опыта?

📎 В пятницу, 19 декабря, в 18:00 (ауд. 844) мы постараемся ответить на эти вопросы.
Ждем всех желающих на обсуждение и чаепитие!

P.S. Будем благодарны за распространение этого поста!

Преодолев посттравматический постзащитный синдром, возвращаюсь к любимым авторам и к выступлениям.

Приходите все, кто может проникнуть в корпус МГУ!

⬆️⬆️⬆️
На первом году аспирантуры я открыла для себя еще два десятка рассказов Сэлинджера, которые он публиковал в 1940-е годы в разных литературных журналах, но потом, по сути, отрекся от них, запретив издавать их отдельной книгой или включать в официальные подборки его произведений (но кто же его спрашивал – все равно они издавались). Поначалу это действительно были пробы пера, с подражанием стилю О’Генри, со слегка неровной, не до конца выверенной структурой. Но он очень быстро учился (и, кстати, очень много читал, в том числе и русскую литературу), причем в весьма экстремальных условиях: ему пришлось сменить не меньше четырех военных специальностей и пройти по ним подготовку в разных армейских лагерях по всей Америке. А потом еще и высадиться в Нормандии. И выжить после жутких боев в Хюртгенском лесу. И загреметь с нервным расстройством в госпиталь. А напоследок вообще остаться на год в Германии и проводить там денацификацию, ведь по последней специальности он был разведчиком. Любой на его месте ушел бы после такого в затвор (что он и сделал), но не любой смог бы так глубоко и точно заговорить голосом своего «нового потерянного» поколения. Почти каждый его текст – о нем самом, из «рюкзака» каждого протагониста торчит то сэлинджеровская военная специальность, то район, в котором он жил со своей семьей до войны, то случайно брошенная подробность о росте в 190 см, то едкий комментарий в адрес Хемингуэя (которого С. очень любил как человека и наставника, но открыто критиковал некоторые его произведения). И как-то это так хорошо выходит! Если поздне-хемингуэевский мачо-автобиографизм постепенно приедается, наскучивает, то каждую деталь о Сэлинджере хочется с жадностью хватать и обдумывать. Мне кажется, он был очень интересным человеком.

Короче говоря, наверное, правильным ответом на вопрос «Почему ты так любишь Сэлинджера» будет то, что для меня он – очень живой автор, который мало того, что прекрасно пишет (каждое слово стоит точно на своем месте, почти каждая фраза остроумна), но и каждый раз заставляет взглянуть на себя и подумать – вот прямо сейчас, в конкретный момент твоей жизни – чего в тебе больше: сострадания или бесчувствия, любви или ненависти, учености или поверхностности, бодрствования или сна.

А обнять и утешить почти двухметрового дяденьку, который только-только вернулся с войны и не может найти себе места в мирной жизни, мне захотелось после прочтения вот этих рассказов:

«День перед прощанием» (1944)
«Солдат во Франции» (1945)
«Посторонний» (1945)
«Хорошо ловится рыбка-бананка» (1947)
«Знакомая девчонка» (1948)
«Эсме – с любовью и всякой мерзостью» (1950)

P.S. «Бананку» можно пропустить, если не хотите погрузиться в бездну отчаяния.

P.P.S. Но я бы не пропускала.

P.P.P.S. Если после этого перечитать «Над пропастью во ржи» – за вечно всем недовольным Холденом Колфилдом можно разглядеть нечто намного большее.

Вам когда-нибудь хотелось обнять автора только что прочитанной книги?

Со мной такое впервые, да причем автор-то давно известный, читаный-перечитаный. Посреди горящих диссертационных дедлайнов у меня получилось снова открыть для себя Сэлинджера, а именно его пронизанные болью рассказы о войне.

Когда сутки напролет приходится не просто читать, а АНАЛИЗИРОВАТЬ, филолог начинает душить читателя, заставляет отключать эмоции, стыдит за чувства. Кажется, что сказать «мне нравится этот персонаж», или «я грустила, когда мой любимый герой умер» как-то непрофессионально, по-детски, что ли. Но потом ты снова встречаешься лицом к лицу с Сэлинджером и он просто в хлам разносит эти предрассудки – он буквально трясет тебя за плечи, он кричит тебе в лицо и заставляет осознать, что за черно-белым текстом стоит живой и очень израненный человек. Как на это реагировать? Можно увидеть в нем родственную душу, или наоборот – закрыть книгу и закатить глаза; можно от всего сердца пожалеть героя книги (а через него и самого автора), или упрекнуть его поведение в недостоверности.

А. Аствацатуров как-то писал, что тексты Сэлинджера – они как зеркало, в котором каждый – от военного до домохозяйки, от подростка до ученого, от американца до советского шестидесятника – видит себя. С этим можно согласиться, но только нужно добавить, что зеркала эти отражают не только вечные, подходящие для любых возрастов и народов проблемы, но и душевное состояние, зрелость, широту эмпатии читателя. И что самое интересное – в разные моменты жизни одно и то же произведение может восприниматься по-особенному. Это касается не только романа «Над пропастью во ржи», который в 16 лет – манифест подросткового бунта, в 25 – трехдневная хроника из жизни нью-йоркского нытика, в 50 – не более чем интересный снимок давно ушедшей эпохи.

Когда я впервые прочитала «9 рассказов» (а было это на верхней полке старенького купейного вагона, который вез меня из Екатеринбурга в Красноярск под бутылочно-пивной звон соседей-бурятов) – они показались мне не более чем занимательными. Каждая история чем-то цепляла и заставляла с грустью вздыхать по причине своей маленьковости, но мысли мои тогда были заняты чем угодно, только не филологией и не тем самым великим и ужасным «пристальным чтением». Проще говоря, покет-бук с рассказами Сэлинджера тогда вполне мог заменить сборник судоку – настолько незамеченным он прошел (не считая ощущения приятного удивления от того, что, оказывается, кроме «Над пропастью…» этот автор еще на что-то способен).
⬇️⬇️⬇️

К слову, в первый раз (собственно, тогда и был написан «Русский дневник») Стейнбек приезжал к нам в 1947 году, вместе с известным фотографом Робертом Капой.
Вот несколько его снимков Москвы, москвичей и немного грузин середины прошлого века.

А если захотите узнать, что писатель думал об СССР, с кем общался, и как к нему относились у нас - вот хорошая монография по этому делу.