Помню, что где-то в первые дни ко мне на урок пришла выпускница. Она училась в Питере, скучала по дому и вот заглянула в лицей, подгадала так, чтобы попасть на мой перерыв. Идти обедать было невозможно, поэтому я предложил прогуляться в сад Баумана. Прогуляться, впрочем, тоже было невозможно - сад был далековато от лицея, надо было почти бежать, и мы побежали. Помню, что у меня как будто болели глаза - я щурился, не мог разглядеть, был недоволен количеством света. В парке было солнечно, малолюдно, зачем-то работала кофейня, которую я ненавидел. Помню свою ненависть к какой-то женщине в пуховике: зачем она идёт? зачем гуляет с внуком? В какой-то момент я стал горячо объяснять, что это худшие дни моей жизни, что ничего хуже не может быть, что всё прежнее тяжёлое теперь кажется ерундой, что это - конец всему. И ещё несколько раз за следующие недели говорил это кому-то. Потом перестал: это было глупо, ненужно, эгоцентрично. Люди либо чувствовали это сами, либо пускались в сложную арифметику. От арифметики тошнило, а помочь другому в его боли я не мог, сразу начинал плакать, злиться, снова щурился. Ехал в электричке, шел по улицам, через лес, выбирал помидоры в магазине и - щурился. Стал чаще подниматься по лестнице, чтобы не встречаться с соседями в лифте. Обходил стороной добрую собачницу, после того как услышал, как она благодарит подростков за позицию. Я чувствовал морщины над переносицей - с такими ищут в темноте пуговку. Эти морщины, конечно, и сейчас со мной. Кажется, только в этом году я поймал их, попытался побороть, но всякий раз, когда я вспоминаю про своё лицо, они на месте. Наверное, это единственный адаптивный механизм, который запустился во мне за эти три года: я стал замечать гримасу на своем лице. Я не научился быть полезным, не закалился, не понял, как выживать вопреки обстоятельствам и чувству вины. Я пытаюсь бороться с гримасой.