Where the wild things are

Иваново было добрым ко мне, мы понравились друг другу. Видимо, мы могли бы быть вместе.

Лица у людей другие. Женщины очень доброжелательны. Мужчины - по-разному. Водители маршруток сдержаны, иногда суровы, а рабочие на ткацкой фабрике - приветливы. Женщины на фабрике - фифти-
фифти. Молодые - хмурые, постарше - очень тепло меня встретили.

Местный текстильный магнат начала прошлого века Бурылин, страстный коллекционер, привез из Египта мумию и образцы древних коптских тканей, но повышать зарплату рабочим не намеревался. А у вас какие приоритеты?

Проезжая парк Спартака на маршрутке, узнаю, что водителя зовут Спартак - перевожу оплату за проезд на сбер. Иваново - город белых, подернутых ржавчиной батончиков-маршруток.

Бродила по заброшенной фабрике, великолепной краснокирпичной, манчестерской, была поймана сторожем, которому уже сообщили обо мне по рации. У сторожа - удивительного, редкого цвета глаза - бледные желто-зеленые. Он не знал, кому принадлежала фабрика до революции, и ласково выпроводил меня со словами, что здесь обваливаются потолки и висят оголённые провода. Я это видела, и было бы забавно, если... В любой непонятной ситуации говори, что пишешь роман.

Пропитчила роман в Музее первого Совета и в музее Ивановского ситца. Договорилась, что приеду к ним делать презентацию книги. Мне больше понравился музей Совета как площадка. Маленький, камерный, уютный. Музей ситца - особняк того самого Бурылина с подвалом под музей для его мумий и японских доспехов (! - но меня этим не проймешь), с витражами в стиле модерн, оранжереей и прочими бонусами удачного брака больших денег с хорошим вкусом. Лучше бы зарплату своим рабочим поднял!

На ж/д вокзале Иваново стоит советский ткацкий пневморапирный станок АТПР - 100 4М из 1990х. В музее ситца увидела тот самый английский станок Платт, который описываю в одной из мрачнейших сцен романа. На фабрике в Фурманове увидела современные китайские ткацкие станки. Единственные - в работе. Переплетают уток с основой на бешеной скорости 600 оборотов и оглушают.
Английский - советский - китайский. А какова ваша эволюция за последнее столетие?

Встретилась с тенью Анны Барковой, поэтессы родом из Иваново-Вознесенска, узницы советских лагерей, замечательный тюремный дневник которой мы читали во время моей учебы в Школе современных лит.практик. Отдельные географические точки ее судьбы уже тогда пересекались с моими и вот снова. Другое открытие - Авенир Ноздрин - председатель Иваново-Вознесенского совета рабочих депутатов, интересный рабочий поэт, которого тоже сожрал советский режим. И другие находки - дневники, стихи, биографии, лица реальных людей - для моих персонажей. А как крадете вы?

Иваново было добрым ко мне. Добрее Рязани. Возможно, в прошлой жизни мы знали друг друга.

Ни август, ни астры, ни листьев ангельский лик усталый
этого лета не исцелит,
из сердца не вытянет ясеневого
осиновую иглу глупой глубокой старости.

Не укладывайте меня спать -
я не (исправлено)

Ни рифм, ни любви,
ни плодово-ягодной сладости
круглого мирного urbo et orbi -
повсюду ползают, всех осаливают карии
жирные пальцы скорби

Не укладывайте меня спать -
я не (до скорого!)

Полюби меня за мою оставленность
богом и миром и разрушенным моим городом,
уложи меня спать в плавучей
пробочной люльке памяти,
устрой мне ночные вольные долгие-долгие проводы.

Моя героиня отчаянно путается и плутает в двух соснах доставшейся христианам от греков дихотомии тело-душа. И вряд ли речь идёт о диалектике, скорее, о банкротстве. То ли дискурса, то ли автора)

"Вера Ивановна чувствовала себя очень одинокой, очень несчастной и совершенно трезвой. Дисфория. Так случалось каждый раз в конце цикла и каждый раз она путала это с меланхолией. Ей нравилась эта беспощадная ясность, раз-очарованность после падения пелены. Неужели мной управляет моя женская физиология, физиология самки? И что я буду делать, когда все это закончится, и вместо взлетающей и падающей кривой моя жизнь подчинится природе линии? Ей казалось, что это будет линия трезвости, вот этого ледяного похмелья со свойственной ему механистичностью действий и чуткой оптической четкостью внутреннего зрения. Тот, кто на пике "охоты" (как же неприятно применять это слово к себе) казался желанным и свободно входил в меня через мои фантазии, теперь мне видится недалеким тиранчиком, не вызывающим никакого желания, впрочем, слава богу, и отвращения тоже. Просто теперь перед ним закрыты все мои двери, и он уже не возлюбленный Песни Песней, которого я искала и не нашла и которого бы целовала прямо в уста и прямо на улице и т.д.. Теперь он – чужой. Чуже-родный, а не родной, и оптическая трезвость говорит: никогда им не был. И даже не понадобилось специально говорить: изыди! Но будет новый цикл, новый взлет, новое опьянение, и тело будет настойчиво требовать совсем не нектара и амброзии фантазий — они для души, тело будет требовать хлеба, такого же пресуществленного тела, и вина, такой же пресуществленной крови, как у самого главного Возлюбленного, которого она всю свою жизнь чувствовала в себе, и тело ее будет алкать евхаристии с кем угодно, но лучше с тем, у кого нулевая валентность, с благородным инертным летучим. Ничтожеством. И все же – не репродукции, а евхаристии жаждет все ее существо, а не одно лишь тело, а значит, в ней, женщине, уже преодолена самка, хоть и остался в наследство oistros – жало страстного, слепого, всеядного, не знающего брезгливости, не ведающего стыда желания. Эструс-овод приводит в беспамятство ужаленную им душу, но что если зуд желания это зуд вновь отрастающих перьев, душа ведь ласточка? Но что такое тогда ее нынешняя ледяная трезвость? Нет, она не ласточкина, она — ястребиная, но все же пернатая, все же воздушная, а значит, ближе к Нему".

По дороге в Историчку, поднимаясь по Ивановской горке, зашла в сквер Мандельшатама, которого не было во времена, когда я студенткой проводила счастливые дни в тех краях. Одного флорентийского купола Ивановского монастыря было достаточно, чтобы привести дух в правильное состояние. Правильное для счастливой жизни. А там и белокаменная семнадцатого века Владимирская церковь в Старых Садах, если что, подправит огрехи в действии призрака Санта Марии дель Фьоре или, скорее, добавит оттенок древнерусской, иного рода, гармонии. Но можно поправлять душевное здоровье и со стороны Маросейки, и тогда псевдоготическая геометрия кирхи Петра и Павла с чайной розой и облачным шпилем приведет дух в подлинность пропорций ("скажи мне чертежник пустыни, ужели безудержность линий сильнее, чем дующий ветр"). Место это густое призраками великих, настолько избыточное самим собой, что расплескивается с горы вниз потайными ходами, бегущими между домов и не видимыми глазу.

Сквера Мандельштама не было, а была нависающая над улицей площадка, где мы-"майские студенты-шелапуты", курили (о, блаженные времена). Теперь на этой по-прежнему заплеванной и заброшенной площадке одиноко на постаменте спит отрезанная голова Осипа Эмильевича, характерно закинутая вверх. На ней сидит приставленный к ней дежурный голубь. Под ней ползают и, кажется, извиваются голуби. В этом сквере есть только голуби. Они сидят по периметру на низкой ограде и бдят. Когда я вошла в периметр, вдруг стали слетаться другие, много, и площадка стала кишеть и пениться голубями. Мне стало не по себе, вокруг никого не было, полдень в Москве, "в черной оспе блаженствуют кольца бульваров". Голуби продолжали слетаться, и один из них приземлился мне прямо на голову и уцепился за волосы коготками. "Ты охренел?" – крикнула я ему и он улетел. Я поспешила убраться от голубиного дозора подобру-поздорову. Но какое отношение все это имеет к Мандельштаму, который жил в доме напротив? То ли дух моего любимого поэта расплескался в голубей в месте напротив флорентийского монастыря, превращенного советской властью в тюрьму, то ли голуби держат место рядом с поэтом вакантным и строго спрашивают с забредших. Тот, что сел мне на голову, задал мгновенный когтистый вопрос: "А ты готова стать памятником?" Я вспомнила лагерь во Владивостоке, барак, надолго отложенные похороны, штабеля тел. "Попробуйте меня от века оторвать, ручаюсь вам, себе свернете шею". Гениальность Мандельштама не нуждается в специальной голубиной охране. А я, получив голубиную грамоту с вопросом, предпочла импульс расплескивания и по укромным лесенкам спустилась (ласточкой, подружкой, Антигоной) вниз в Спасоглинищевский к птице счастья и стене плача.

Сегодня делили додзё с борцами.
Борцы очень шумели, а на нашей стороне белого занавеса, разделяющего додзё пополам, было тихо.
Вот чем айкидо отличается от вольной борьбы, подумала я. Тишиной.
Сенсей постепенно отучает меня болтать и заниматься самокомментированием, к которому я весьма склонна.

Вспомнилось стихотворение Михаила Синельникова

Движенье — всё…” Нет мысли дерзновенней.
“А цель — ничто”. Всю эту жизнь в цвету
Я пробежал за несколько мгновений
И обнаружил правды простоту.

И всё, что было, в сущности, работа,
И ни к чему начала и концы…
Хотят, пыхтя, добраться до чего-то
Любовники и потные борцы.

Когда все смыслы крошатся и штукатуркой осыпаются тебе на голову (посыпать голову пеплом смыслов), остаётся дисциплина движения в додзё. И тишина.

Ну что же, друзья! Я хожу по краю.

Это цензура в классическом тексте Маркса "Нищета Философии" (Ответ на "Философию нищеты" Прудона").

И скажите, сразу хочется прочитать источник!

2 июля 1911 года, понедельник (вечер)

Была на фабрике и даже в казармах, где живут рабочие. На фабрике красивое новое оборудование, которое установили после прошлогоднего пожара. Оборудование – какое странное слово, некрасивое, похожее на катящийся по мостовой металлический обруч, с каким играют дети. В нем как будто бы вращаются орудия, руда, уродование. М. говорит про орудия труда и называет рабочего придатком машины. Какая выходит страшная картина неживой машины с живым рабочим в качестве отростка, и тем страшнее – с женщиной-работницей или подростком, девочкой или мальчиком, а я их видела в цехах! Как будто не ребенок катит тот самый обруч, надев его на палочку, а обруч захватил ребенка в плен и с помощью его живого, веселого, еще полного сил тела преследует свой собственный маршрут. Из фабрики исходят километры шинельного сукна, бесконечная шерстяная дорога куда? В сторону войны, в сторону смерти. Обмундирование – еще один обруч, грохочущий по мостовой. Мундиры и орудия труда. Уродуют, обо-рудуют, превращают людей в руду, в свою еду. На фабрике это видно почти сразу, не скрыто от внимательного глаза. Так вот откуда уродливость рабочих! Значит, чтобы понять, что имеет в виду М., нужно просто сходить на фабрику?

Духота, шум, чад в кирпичном нутре фабрики. На улице жара, а в цехах так душно, что я чуть не упала в обморок. У чесальщиц в воздухе летает шерсть, и для красного словца я бы сравнила ее с тополиным пухом, который забивается в рот и в нос в начале июня, но только там, в цеху у чесальщиц, это тополиное пухопреставление длится круглый год, поэтому литературные красоты тут совсем неуместны. А еще повсюду шум, стрекот машин, бесконечный стрекот, мелькание нитей, завораживающее и отупляющее. Я бы не вынесла там и нескольких часов. В красильном цеху в такую жару стоит чад, а запах краски настолько острый, что мой "собачий нос" был оглушен и на время вообще перестал чувствовать запахи, что меня не на шутку напугало.

Но самое дикое – в казармах, где стоят нары (так их назвал Ваня). Двухэтажные кровати с каким-то тряпьем, и там спят рабочие друг над другом – мужчины и женщины! Те, что работают в разные смены. Когда мы с Ваней вошли ...

Как работает память
страшно и
дух захватывает обратно
как сератонин, когда все в порядке

не счастье, скорее испуг, удивление,
новое, наконец-то, новое чувство
в середине между awe и uncanny
где-то между фрейдом и шеллингом
беспокойным сном спящее тело сознания
wakes up with a start

все дело в китайском халате
обморочного винного цвета
обморочного от удовольствия
с медальонами
_осы, цветы и драконы_
подарок бывшего мужа
древний шелк начала нашего века
касается через кожу сразу
сердцевины фантазий
течет по ногам и бедрам,
распахивается на груди ровно настолько, чтобы
— Sublime!

Ветхий шелк, вино бледнеет
под весом регулярности
расползается ткань
кимоно не может пойти на это
на тряпки, на ветошь
на мусор
есть существа, которые сопротивляются
красотой

обжигая

Обжигая края платочков из винного шелка
(откуда этот жест?)
зажигалкой водя по краю,
(шелк отдается огню)
подглядываю за ними
(сводя их при этом)
я вспомнила, как
обжигала капрон коричневой ленты
(кто отмерил длину, кто отрезал? Мама)
которая шла в мои школьные косы,
детские школьные косы.

Обратный захват

обжигающего края

женского опыта

Очень хочется в какую-нибудь резиденцию на август, чтобы наконец дать отдых психике, спокойно поработать в тишине и почувствовать вкус лета. У Шекспира был частный патрон - Генри Ризли, граф Саутгемптон, тот самый Fair Youth сонетов. Очень, кстати, удобно: и муза, и покровитель в одном человеке.

Мой Саутгемптон, найтись!

Ps Я конечно однозначный мискаст на роль моей героини. Ну и иишная ткачиха тоже - слишком современно выглядит. Но челнок воображения курсирует между временами, принося в прошлое нитки настоящего. Это как музыка Ника Кейва в Peaky Blinders - именно то, что нужно, чтобы было секси.

Ну и повторяя Гюстава нашего Флобера, «Madame Bovary, c'est moi»)

Я все больше думаю о том, как моя работа над романом напоминает детективную охоту за уликами, то есть источниками, и руки чешутся сделать постмодернистский жест и включить это в роман.

О, читатель, насколько ты готов к экспериментальной прозе?

Стоило вчера поныть на людях, то есть в этом канале, как мой личный Посейдон и музы услышали мои молитвы и я нашла то, что мне нужно - хронику распространения произведений Ленина в рязанской губернии до 1917 года с данными из ГАРО, рязанского архива, славного тем, что записаться в него нереально, и когда толпы жаждущих копать пыльные фонды скопом заходят на сайт ГАРО в 9 утра означенного дня, чтобы записаться на следующий месяц, то сервер падает, а потом все уже занято (видимо, некоторые приносят больше жертв богам - ГАРО и прочим).

Пока Рязань пылает, я еду в Москву и под саундтрэк Peakey Blinders поглощаю улики, дабы обрели они дар чревовещания. А нашла я эту нужную мне хронику в пдфке замшелой книги "Ленин и Рязанский край".

Чисто поныть.

Для того, чтобы написать строчку в дневнике героини, приходится перевернуть вверх дном интернет и поставить гугл раком, выясняя, какую именно нелегальную лит-ру распространяли большевики среди рабочих в 1910-11 гг.

Занес же меня черт на эти галеры!

И при этом в дневнике даже не упоминается название искомой газеты. С названием-то проще всего, а вот найти то, что среди публикаций соответствовало уровню подпольной работы на той конкретной фабрике, вот это уже задачка. Зато понимаешь, как много знает автор того, что остается в затексте, чтобы герой был более или менее достоверным. И то не факт, что получится.

Увы мне! Умберто наш Эко хотя бы имел степень по средневековой философии и эстетике и съел на средневековье всех гаргулий! И еще сказал, что год вынашивал роман, не писал, а давал ему созревать. Увы мне! Ни степени, ни года, а необходимость вынашивания налицо.

Господь, выдай мне еще пару-тройку глаз, ибо одним глазом я читаю дневники девиц-гимназисток, другим - воспоминания рабочих, газеты и статьи тов. У.-Л., а третьим пытаюсь обозреть весь хронотоп романа. Может быть, не обозреть, а оборзеть - правильное слово, исчерпывающе описывающее всю эту авантюру.

Знакомимся с четвертым лауреатом «Нестоличного детектива» — Ольгой Вышегородцевой!

В рубрике #авторы226 😌