Where the wild things are

Мой шедевр само-презентации.
Trigger warning - бесстыдный нарциссизм)

Я хакнула чат джипити с помощью бритвы Оккама. Я побрила свой промпт так, что родная мама бы не узнала. До бритвы я попробовала накрутить героине возраст до 18. Не сработало. Потом убрала фразу о привлекательности для мужчин. No result. И тогда - ух - убрала тонкие щиколотки и запястья и тонкую талию, и красивую грудь, и округлые бедра. Осталась гимназистка 16-ти лет со светлыми волосами и карими глазами. Мягкие губы тоже пали жертвой Оккама. И вуаля - портрет гимназистки есть, правда, в синей матроске вместо коричневого фартука, но все равно миленько. Но не то, что мне нужно. Рыскаю по архивным фото аки тот самый хищник/ predator. И этот хищник с бритвой знает вашу content policy, дорогой Сэм Альтман!

Кстати, в той же гимназии Екимецкой, эйдосе, так сказать, гимназии в моем романе, училась будущая актриса и жена Козинцева Софья Магарилл, правда, позже моих гимназисток. У нее очень интересное лицо, но мне нужно больше, чем лицо.

Между тем, я обнаружила, что Валентин Катаев - великолепный писатель. Смейтесь! Я только смотрела экранизации его книг. А тут взялась читать "Разбитую жизнь, или Волшебный рог Оберона". Прекрасная, очень точная, тонкая и одновременно сочная проза. Детская оптика передана отлично.

Ну и Иван Бунин, по долгу службы, что называется. Господи, как он передает атмосферу, воздух, вещество жизни, в которой случается любовь!

В общем, повторю: Russian literature is better than you know what or all that you know)

Две нейросети отказались рисовать мне героиню романа, потому что им запрещено такое рисовать. Такое - это очаровательная девушка из тех, что невероятно притягательны и обладают необъяснимой властью над мужчинами. This, видите ли, violates our content policies. Зато властного андрогина джипити отрисовал за милую душу. Возможно, нейросети восприняли платье гимназистки в промпте как аксессуар непристойной ролевой игры (в отличие от рабочей формы ткачихи). В сочетании с возрастом (16 лет) выходит эпштейн. Ну а 1912 год не обманет же нейросеть, наученную горьким опытом судебных тяжб. Причем, когда я попросила чат джипити объяснить, в чем проблема промпта, в окошке ответа вылезла морда надзирателя и сказала: просто поставь палец вниз, а не задавай таких вопросов, не лезь в конституцию.

Почувствовала себя каким-то литературным пимпом, то бишь сутенером, которого вот-вот и загребут в файлы. И стало вот прям обидно.

В общем, go epstein yourself, chat gpt.

#хроники_чата_гпт

Зашла в местную библиотеку за порнографическим романом начала прошлого века "Санин" Михаила Арцыбашева. Роман этот был частью культурного кода конца тех нулевых-начала десятых, так что вряд ли возможно, решила я, писать о телесности, не имея его ввиду. Так закапываешь себя глубже и глубже.

Я тут прочитала одну содержательную рецензию на пресловутую уже "Одиссею" Нолана, вернее, это кейс Одиссеи пресловутый, а сам фильм я ещё не видела. Так вот спор вокруг фильма перекликается с моей дилеммой: ставить свою "одиссею" или экранизировать Гомера.

Автор рецензии отмечает одну любопытную деталь: замкнутость истории Нолана на психике/душе Одиссея и его страданиях и, соответственно, подчинённую роль женских персонажей, которые у Гомера, вообще-то говоря, рулят хитроумным Улиссом (Джойс эту фишку хорошо прочувствовал).

Иными словами, выбор таков: протаскивать собственную повестку или оставить родную (если вообще такое понятие имеет смысл и право быть)?

В библиотеке читательница брала очередной женский роман, а библиотекарь очень советовала ей некий "Рябиновый мед". Выйдя из библиотеки, я решила его загуглить. Нашла отзывы на литресе и лабиринте - восторги, высокий рейтинг. Автор - Алина Знаменская. Нашла текст и стала читать. Роман исторический. За такой стиль в той литературой школе, где я училась, били линейкой по пальцам. Штамп на штампе сидит. Штампы культурные и стилистические. Для читателя, я подозреваю, очень похоже на классическую русскую литератру. Овцы у Знаменской белые, как снег, сено душистое, картуз засаленный, поля необозримые. Весь сеттинг похож на одну длинную счастливую рекламу или описание бесконечного лубочного свитка.

Но вот с другой стороны моста, куда уже намеревалась въехать наша телега, показалось красочное семейство местного батюшки. Впереди бежали мальчики с корзинками в руках, обгоняя друг друга и дурачась. За ребятами степенно шагал поп в широкополой шляпе. Батюшка держал на обеих руках по младенцу, добродушно улыбался и кивал возчику, мол, проезжай, пропускаю. Рядом с ним, так же добродушно улыбаясь, стояла матушка с корзиной.

Поп идёт степенно, улыбается добродушно. А телега - как в литературе 19 века - наша.

Это - тело литературы, детка, говорю я себе. Это - лит процесс, традиция и тд. Мне кажется, такие тексты пишут сами себя, как в поэзии рифмы у плохих поэтов порождают содержание. Это ещё не доходя до семантической ауры размера.
Ты можешь так писать, дорогой читатель! И я могу. И наша с тобой телега, нагруженная белоснежными овцами, жующими душистое сено, поедет по бескрайним просторам русской лит-ры, загадочно и добродушно улыбаясь всеми своими оглоблями и дугой, что твой Чеширский кот.

Нашёл свою беседу с Орханом Памуком. Она давнишняя, но интересные мысли не стареют, как известно. Я в то лето гостил у него в Стамбуле и каждый вечер мы выпивали и беседовали на диктофон.

"Я сижу в Нью-Йорке и пишу "Чёрную книгу", где действие происходит в Стамбуле. И тут появляется такой разгромный текст. Не потому, что это Бродский — а потому что это «Нью-Йоркер», журнал с высокой репутацией. И вот наконец вспоминают о Стамбуле — но в каком ключе!".

"Знаете, что самое интересное в ситуации с Достоевским? Что к «славянству» его привел западный тип мышления. И русский консерватизм, и православие — все эти вещи он формулировал в европейской манере. Ситуация немного напоминает ситуацию в Турции, не правда ли?"

"Прошлое Османской империи было таким великолепным, что настоящее выглядит совершенно убого. Отсюда ощущение потери, меланхолии. Болезненная реакция на любую критику. В этом городе нет воли, в шопенгауэровском понимании. И есть чувство проигрыша".

текст полностью:
https://shulpyakov.ru/prose/200/

Увидела пост Глеба Шульпякова о том, как он гостил у Орхана Памука, как они по вечерам бухали (выпивали, пишет Шульпяков) (ракы?) и разговаривали, а Глеб записал все это на диктофон. И накрыла меня такая ностальгия. По моему Стамбулу второй половины нулевых - начала десятых, которого больше нет, как нет и Москвы середины 90-х, в которой мне посчастливилось пожить. Теперь два города очень похожи друг на друга по призрачности и отсутствию духа истории.
Нет и волшебной Бергамы-Пергама, какой я ее застала в 2006-м году. Все превратились в симулякр, окончательный туристический аттракцион.

Слава богу, остаётся язык, чудесный меланж арабского, фарси и тюркского. В нем можно найти утешение. В нем сожительствует в беззаконном счастливом браке все то, чего больше нет, и то, чего никогда не было.

Не могу сказать, что я фанат Памука, но очень люблю "Черную книгу" и "Снег". Особенно, "Снег" - он показался мне волшебным, и каждая глава открывалась снежинкой-стихотворением. А ведь обе книги - детективы. Сейчас, когда я пишу свой, возможно, стоит посмотреть в сторону Памука, ибо туда поворачивает мой взгляд крепкой рукой вращающая сердце на вертеле ностальгия по прошлому.

Дрозд и голубь
(маленькое спонтанное подражание Уоллесу Стивенсу, написанное на скамейке в ожидании электрички)

Preface
Один - банальный, толстый лоснящийся жиголо. Другой - смешной немного взъерошенный черноволосый парнишка с умным жёлтым глазом.

Вы пробовали смотреть в глаза птице? Это неудобно. У них глаза расположены по бокам, так что приходится заглядывать в один, ближайший, глаз.

Дрозд лакомился от кляксы мороженого под мусоркой из деревянных планок по соседству со деревянной же рифмующейся по стилю скамейкой, на которую я присела со своим мороженым и кофе.

I.
Дрозд увидел меня из окошка глаза.
Дрозд и я - лакомимся лице-птице-зрением.

II. Белая клякса на плитке -
повод познакомиться с другой формой сознания,
другой формой кляксы.
Мы любим лакомиться сознанием-о
друг друге

III. Угощаться видением друг друга.
Я угощаю дрозда кусочком сырника. Преломили лакомство, вкушаем от.
Полдень. Маленькая эвхаристия форм (сознания).

IV. Голубь уже тут как тут.
Но тут ли ещё дрозд?
Тут ли ещё я?
Где голубь, там разлад, соперничество,
Птица-надо(еда).

V. Деликатный дрозд и наглый голубь.
Два голубя и ни одного дрозда.
Я громко кричу и топаю ножкой: уходи, не хочу тебя!
Мимо проходят двое мужчин: не дрозд и не голубь. Я им улыбаюсь.

Мне хотелось бы писать мелодичные стихи, но вместо этого я смотрю на прекрасные обнаженные мужские торсы,
так делали греки, они знали толк.

Ещё я смотрю на мужские руки, они мне нравятся даже больше, чем торсы, бывают очень красивые предплечья от локтя до кисти.
Я не знаю, что думали на этот счёт греки.

Желание, среди прочего, есть акт порождения смыслов. Томление смысла в зале ожидания. Топленое молоко человеческой слабости к сладкому. Горюшко горькое плачет ребенок над несбывшимся небывалым, а казалось: рукой подать.

Сладко-горький на вкус бог Эрос.

Теперь в нашем переулке обо мне ходит слух, что я отрезаю детям уши секатором. Сомнительная слава.

А всё от того, что я долго терпела душераздирающие вопли детей на игровой площадке под окнами и наконец вышла. Айкидо не учит такому, ну или учит, но не на моем уровне. Я же справляюсь как умею.

Надо сказать, что до этого я уже пыталась призвать этих детей не орать так дико, но без толку.

В общем, вышла и подошла сначала к мамочкам на скамейке, мол, ваши ли дети, мол, не могу работать. Не стала говорить, что каждый нечеловеческий вопль пронзает мне живот и у меня активизировалось тревожное расстройство. Было понятно, что животы и тревоги мамашек устроены иначе.
Думаю, не будет от них толка, пойду сама посмотрю врагу в лицо. Ну враг этот многоголовый-многоголосый такой миленький при ближайшем рассмотрении, что сразу начинаешь сюсюкать и шутить. Я и говорю: дети, вы так орете словно вас режут. Может быть, говорю, и правда стоит, не зря же вам орать. Вот говорю, например, и смотрю на прелестного мальчика с торчащими ушками, вот эти ушки чик-чик, например, секатором. Вы знаете, дети, что такое секатор? (Тут во мне включается учительница). Дети не знают, и я объясняю и показываю. Дети не впечатлены движением моих пальцев над веточкой туи.
Ладно, говорю, сейчас принесу покажу орудие. Иду за секатором, и так мне не хочется возвращаться к детям, потому что знаю, что безнадежно, хоть и в игровой форме. Но сказала же, обронила слово, надо довести до конца начатое. Прихожу с секатором, дети попрятались по кустам. Они включились в игру. Не побежали к мамашкам, обратите внимание. В общем, ничего не сработало, и дети продолжили орать каждый день, как по часам с шести/восьми до десяти вечера. Только они рассказали родителям про безумную тётку с секатором. Один из отцов обещал написать заявление в полицию.

Вывод: сила не работает, господа присяжные заседатели. Наоборот, ты выставляешь себя дураком, пытаясь совладать с тем, что, кажется слабее, но по массе своей, по своему количеству, по своей воле сильнее тебя. Впрочем, вся история последнего времени говорит об этом. Однако на минимуме энергии самый простой способ - нападение и насилие.

В моем случае, это все же была попытка контакта, просто очень неудачная из-за моего общего взвинченного состояния.

Последнее время мы все хором говорим про нарушение границ, защиту границ и проч.

Но у детей нет границ, когда они собираются в большие компании. Я вспомнила "Повелителя мух". Здесь нет спасения, а выход только отступление.

Как сказали мне два отца: дети имеют право играть в своем дворе и радоваться жизни. И ведь они правы.

Мои телесные и психо-эмоциональные реакции - исключительно моя проблема. Возможно, в иных обществах это устроено иначе, но в нашем дети - цари и господа. Я не знаю, как правильно. Я только верю, что учёт интересов окружающих людей и всех живых существ вообще - ключ к миру.

Ну в общем, стоило написать стишок про губы, как тут же губы и появились в совершенно неожиданной сюрреалистической форме. Пьешь кофе из такой вот крышки и думаешь: н-да, дожили )

Сколько боже ты мой
беспорядочных связей наводит ум
между мной и тобой
во сколько
сколько
беспорядочных связей вступает ум по ночам
во сколько
ты позвонишь прямо в сон
это звонок выше пояса
к северу в сторону губ

дети навязчиво повторяют одно и то же движение-звук
они одержимы это похоже на тик и на ток и на так
таковость – слово которого нет

на току воркуют
дети воруют ток
подключаясь к счётчику бога сколько угодно

не надо слов давай повторять беспорядочно вслед за детьми связывать мир
одним компульсивным
последним
закольцованным жестом
вот так
тик-так
тик-так
это наши губы
замедленного действия
исходят током вещей

После четырех часов в Рязанском историческом музее, где я собрала море фактуры, и вообще это потрясающий, великолепный и то самое слово музей, очень современный, анти-скучный, богатый и щедрый, там залипают дети, взрослые женщины громко с придыханием комментируют экспонаты, мужчины более сдержаны, но их разбирает от фотографирования в цифровой оболочке аристократок 18-19 веков.

После четырех часов я выбралась из разлома времён и предлагаю вам выбрать из трёх вариантов:

кто ваш краш?

Рязань - совершенно дикий город - архитектурно и ландшафтно, с какими-то страшными оврагами и пустырями, полупеределанными в бульвары. Со старыми деревянными домами и современными новейшими монстрами, скосплеенными с московских и понатыканными тесно-тесно. Линию горизонта запрудили слепые серые недострои. Фрагменты исторической застройки на переднем плане у туриста не мэтчатся с уродливым задником и создают ощущение какой-то бесприютности.

Странно, но своей нелепостью и едва уловимой тоской или печалью покинутого историей города он мне напоминает некоторые турецкие города. И те же газоны с выжженной травой. Практически памуковская хюзюн.

Широкие пустые улицы, совсем нет книжных, московские цены в кафе, разговоры об атаке дронов у кремля и об увольнениях - в Перекрестке.

Время монголо-татарского нашествия в невидимых слоях параллельной реальности. Овраги - разломы в хронотопе города.

Поглощаю Рязань в двух измерениях: прошлое - глазо-мозгом в архивах, настоящее - ного-глазом - в улицах, архитектуре, воздухе (а что воздух? горячий), в не проявленном.

Вместо гимназисток с гимназистами по улицам бродят стайки шумных матерящихся подростков. Практически они одни. Есть ли в этом городе взрослые, кроме туристов и работников музеев, архивов и библиотек?

Мемориал рязанцам, погибшим в локальных войнах. Афганистан, Чечня, Арзебайджан, даже Сирия.

Где-то в параллельном слое шумят монголы, звенят сабли, гибнут рязанцы. А у меня соседи по отелю всю ночь двигают мебель, или это фантомные подергивания пространства при засыпании.

Не-локальность просвечивает сквозь тюркский остаточный след - хюзюн.

В архивных документах жандармского отдела крестьяне оскорбляют царя, совершают поджоги, распространяют запрещённую литературу, бьют жен, иногда мужей, и вообще живут свою трудную жизнь.

Другое дело мещане, интеллигенция. Те тоже оскорбляют царя и распространяют запрещенку, но им-то чем ещё заняться?

В Рязани почему-то любят испанскую и китайскую кухню. Никакого бараньего бока с гречневой кашей.

Японская кухня пуста, как и положено шуньяте, из которой родилась чашка и рождается мое двоящееся отражение.
Сама же она проявилась из Хлебных рядов, где мои несуществующие гимназистки покупали бублики у существовавших когда-то торговцев, которых сейчас временно замещают прелестные чугунные скульптуры коробейников всех мастей, пока те в отпуске в царстве мертвых вкушают со шведского господнего стола, чтобы, набравшись сил, вернуться назад через разлом в хронотопе.

Тренд этого лета - бесплатные мини-пабы для слизней!
Вчера я открыла четыре в шаговой доступности друг от друга: можно переползать из одного в другой.
Pub crawl заиграл новыми, надо сказать, отвратительными красками.

Все мини пабы расположены ещё и в непосредственной близости от нашего со слизнями общего предмета вожделения:
моей!
повторю, моей садовой земляники.

Пока гермафродиты надираются, у меня есть шанс урвать себе не объеденную и не обсосанную ягодку. Да, пусть недозрелую, пусть от нее потом будет болеть живот, и все же.

Когда я впервые в этом году увидела не только красные шкурки выпотрошенных ягод, но и целые кустики земляники, покрытые мерзкими слюнями, я почувствовала отвращение, какое должен чувствовать мужчина, делящий с другим возлюбленную, который все время приходит к ней вторым. В моем случае, ещё и после мерзкого гермафродита. Бррр.

Но в любом случае, это неравная битва, и я открываю бесплатные пабы для слизней без надежды на победу, но лишь в знак протеста.

Как говорится, go slug yourself, you filthy slugs! Чем они впрочем и так занимаются.

Фото пабов не прилагаю, ибо отвратительно. Вчера на открытии подавала крафтовое безалкогольное из Вкусвилла, сегодня - дешёвую Балтику. Такие дела

В айкидо нужно двигаться из/от центра. Если ты делаешь техники мышцами, толкаешь, давишь, прессингуешь, то ты просто возишься на татами, как какой-нибудь потный борец, нет, даже не борец, а глупый драчун.

За последний месяц я проделала какой-то огромный путь. Было море чтения — дневников, отчетов, статей, монографий. Худлит, фильмы, подкасты. Я думаю, именно поэтому ко мне, в центр моего внимания, стягиваются памятники и артефакты, причастные к истории, которую я выдумываю.

Но опять-таки, я не могу ее выдумать, тогда это будет произвол. История выдумывает себя через меня. Коллингвуд говорил об историческом воображении, которое никогда не произвольно, но следует природе материала.

Мой материал сгущается в некий тяжелый, непрозрачный даже для меня творческий центр, обладающий собственной гравитацией. В итоге, у меня поменялся замысел романа и даже убийца. Так продиктовал центр, густой, заряженный историей, «объективной» и эго-окрашенной. Он обладает своей собственной гравитацией. Это так необычно. Но пока что он только мерцает, как и мой центр в айкидо.

Важна память об ощущении, когда ты двигаешься, действуешь из центра. Глупо оставлять это на татами или за условным письменным столом.

Наверное, этот сгусток материи воображения и намерения имеют в виду эзотерики, когда говорят о «законе притяжения». Но только он, кажется, не работает «по щучьему велению, по моему хотению». Как раз наоборот - при исчезновении моего хотения. Хотелки ведь любят размахивать руками, давить, толкать и суетиться.

В ожидании тренировки я гуляю по району вокруг додзё и все имеет ко мне отношение.

И музей истории МВД со статуей легендарного начальника московского дореволюционного сыска
Аркадия Францевича Кошко. Когда-то я проходила здесь, в одном из прилегающих зданий, терапию. Музей закрыт для посещения. Звоню в звоночек служебного входа. Только с группой, только если работаете в МВД. Я пишу роман, мне нужно. Тогда, может, присоединят Вас к группе. Что там такое в этом музее?

И странная восхитительно пустая улица Достоевского с трамвайными путями, но почти без трамваев и машин, зато с длинной чередой особняков в классическом стиле и в любимом мной стиле ампир, которые оккупировали инфекционисты и пульмонологи. Может, поэтому здесь так пусто.

Одно из зданий - бывший Александринский институт, женское училище для дочерей мещан. Стою у его решетки и читаю статью о нем в Википедии. Рядом - музей-квартира Достоевского, но он не мой герой.

Перед дивным ампирным зданием бывшего девичьего института, белым, как петербургские ночи, как девичьи ночные рубашки в пол, стоит памятник некоему Семёну Михайловичу Швайцару. Ищу его в Гугле. О нем даже нет статьи в Википедии. Выдающийся врач-фтизиатр. Вот же название: тоже нужно гуглить. Лечил туберкулёз как раз в начале прошлого века. Чахотка, болезнь народников и прочих революционеров и мечтателей со слабой грудной клеткой.

В Москве, некоторое время назад превратившейся в призрак, кажется, подлинной жизнью живут только здания, все эти особняки, городские усадьбы, палаты 17 века. Места памяти без ключа. Но есть святой гугл нам в помощь и один орган человеческого ума-тела, специально предназначенный для того, чтобы глазеть.