Рязань - совершенно дикий город - архитектурно и ландшафтно, с какими-то страшными оврагами и пустырями, полупеределанными в бульвары. Со старыми деревянными домами и современными новейшими монстрами, скосплеенными с московских и понатыканными тесно-тесно. Линию горизонта запрудили слепые серые недострои. Фрагменты исторической застройки на переднем плане у туриста не мэтчатся с уродливым задником и создают ощущение какой-то бесприютности.

Странно, но своей нелепостью и едва уловимой тоской или печалью покинутого историей города он мне напоминает некоторые турецкие города. И те же газоны с выжженной травой. Практически памуковская хюзюн.

Широкие пустые улицы, совсем нет книжных, московские цены в кафе, разговоры об атаке дронов у кремля и об увольнениях - в Перекрестке.

Время монголо-татарского нашествия в невидимых слоях параллельной реальности. Овраги - разломы в хронотопе города.

Поглощаю Рязань в двух измерениях: прошлое - глазо-мозгом в архивах, настоящее - ного-глазом - в улицах, архитектуре, воздухе (а что воздух? горячий), в не проявленном.

Вместо гимназисток с гимназистами по улицам бродят стайки шумных матерящихся подростков. Практически они одни. Есть ли в этом городе взрослые, кроме туристов и работников музеев, архивов и библиотек?

Мемориал рязанцам, погибшим в локальных войнах. Афганистан, Чечня, Арзебайджан, даже Сирия.

Где-то в параллельном слое шумят монголы, звенят сабли, гибнут рязанцы. А у меня соседи по отелю всю ночь двигают мебель, или это фантомные подергивания пространства при засыпании.

Не-локальность просвечивает сквозь тюркский остаточный след - хюзюн.

В архивных документах жандармского отдела крестьяне оскорбляют царя, совершают поджоги, распространяют запрещённую литературу, бьют жен, иногда мужей, и вообще живут свою трудную жизнь.

Другое дело мещане, интеллигенция. Те тоже оскорбляют царя и распространяют запрещенку, но им-то чем ещё заняться?

В Рязани почему-то любят испанскую и китайскую кухню. Никакого бараньего бока с гречневой кашей.

Японская кухня пуста, как и положено шуньяте, из которой родилась чашка и рождается мое двоящееся отражение.
Сама же она проявилась из Хлебных рядов, где мои несуществующие гимназистки покупали бублики у существовавших когда-то торговцев, которых сейчас временно замещают прелестные чугунные скульптуры коробейников всех мастей, пока те в отпуске в царстве мертвых вкушают со шведского господнего стола, чтобы, набравшись сил, вернуться назад через разлом в хронотопе.