В обычном музее нельзя трогать экспонаты, а в Мурмино мне разрешили, как разрешают детям, приходящим в музей. В Мурмино еще живут люди, заставшие фабрику и работавшие на ней. Они помнят, как было устроено производство. Один такой человек отвечал на мои вопросы по нюансам производственного процесса. Вокруг фабрики существовала культурная инфраструктура, которая исчезла с развалом производства. Осталась память, архив человеческой памяти о том, чего больше никогда не будет. Работа на фабрике была тяжелой и не престижной по нынешним мерками. В позднесоветское время существовало пренебрежительное словечко "пролы". Однако при этом на фабриках складывались рабочие династии, со своим достоинством и своей памятью.

Мой тон уже давно съехал на пафос, ну и не стыдно. Я считаю, что музей суконной фабрики – очень нужная вещь, такие музей существуют в Великобритании, Польше, Германии, США (из того, что мне известно). У них образовательная функция. Для меня же вся эта тема - и моего романа, и Мурминского музея солдатской шинели "У солдатской шинели сроков выслуги нет" - о том, что мы, люди, умели многое делать и руками, и с помощью машин, о том, что между нами и теми тяжелыми машинами были некоторые отношения, и это были материально, телесно опосредованные (без)духовные и (не)душевные отношения. Развитие темы технологий и экзистенции привело нас к экранам. Те прежние машины теперь опосредованы экранами, как и почти весь существующий опыт. И от этого он лишен радости, потому что радость телесна и непосредственна. Назад к машинам для меня означает назад к обнаженному опыту homo faber. 

Мне разрешили померить настоящую шинель, и я скажу вам: я в шинели это другой человек. Первый импульс - выпрямиться, второй - уйти в шинели)

Спасибо вам, дорогие хранители из Мурмино. Без вас суконная фабрика в романе и само место Мурмино не обрели бы правдоподобия и художественной плоти!