Моя героиня отчаянно путается и плутает в двух соснах доставшейся христианам от греков дихотомии тело-душа. И вряд ли речь идёт о диалектике, скорее, о банкротстве. То ли дискурса, то ли автора)

"Вера Ивановна чувствовала себя очень одинокой, очень несчастной и совершенно трезвой. Дисфория. Так случалось каждый раз в конце цикла и каждый раз она путала это с меланхолией. Ей нравилась эта беспощадная ясность, раз-очарованность после падения пелены. Неужели мной управляет моя женская физиология, физиология самки? И что я буду делать, когда все это закончится, и вместо взлетающей и падающей кривой моя жизнь подчинится природе линии? Ей казалось, что это будет линия трезвости, вот этого ледяного похмелья со свойственной ему механистичностью действий и чуткой оптической четкостью внутреннего зрения. Тот, кто на пике "охоты" (как же неприятно применять это слово к себе) казался желанным и свободно входил в меня через мои фантазии, теперь мне видится недалеким тиранчиком, не вызывающим никакого желания, впрочем, слава богу, и отвращения тоже. Просто теперь перед ним закрыты все мои двери, и он уже не возлюбленный Песни Песней, которого я искала и не нашла и которого бы целовала прямо в уста и прямо на улице и т.д.. Теперь он – чужой. Чуже-родный, а не родной, и оптическая трезвость говорит: никогда им не был. И даже не понадобилось специально говорить: изыди! Но будет новый цикл, новый взлет, новое опьянение, и тело будет настойчиво требовать совсем не нектара и амброзии фантазий — они для души, тело будет требовать хлеба, такого же пресуществленного тела, и вина, такой же пресуществленной крови, как у самого главного Возлюбленного, которого она всю свою жизнь чувствовала в себе, и тело ее будет алкать евхаристии с кем угодно, но лучше с тем, у кого нулевая валентность, с благородным инертным летучим. Ничтожеством. И все же – не репродукции, а евхаристии жаждет все ее существо, а не одно лишь тело, а значит, в ней, женщине, уже преодолена самка, хоть и остался в наследство oistros – жало страстного, слепого, всеядного, не знающего брезгливости, не ведающего стыда желания. Эструс-овод приводит в беспамятство ужаленную им душу, но что если зуд желания это зуд вновь отрастающих перьев, душа ведь ласточка? Но что такое тогда ее нынешняя ледяная трезвость? Нет, она не ласточкина, она — ястребиная, но все же пернатая, все же воздушная, а значит, ближе к Нему".