По дороге в Историчку, поднимаясь по Ивановской горке, зашла в сквер Мандельшатама, которого не было во времена, когда я студенткой проводила счастливые дни в тех краях. Одного флорентийского купола Ивановского монастыря было достаточно, чтобы привести дух в правильное состояние. Правильное для счастливой жизни. А там и белокаменная семнадцатого века Владимирская церковь в Старых Садах, если что, подправит огрехи в действии призрака Санта Марии дель Фьоре или, скорее, добавит оттенок древнерусской, иного рода, гармонии. Но можно поправлять душевное здоровье и со стороны Маросейки, и тогда псевдоготическая геометрия кирхи Петра и Павла с чайной розой и облачным шпилем приведет дух в подлинность пропорций ("скажи мне чертежник пустыни, ужели безудержность линий сильнее, чем дующий ветр"). Место это густое призраками великих, настолько избыточное самим собой, что расплескивается с горы вниз потайными ходами, бегущими между домов и не видимыми глазу.

Сквера Мандельштама не было, а была нависающая над улицей площадка, где мы-"майские студенты-шелапуты", курили (о, блаженные времена). Теперь на этой по-прежнему заплеванной и заброшенной площадке одиноко на постаменте спит отрезанная голова Осипа Эмильевича, характерно закинутая вверх. На ней сидит приставленный к ней дежурный голубь. Под ней ползают и, кажется, извиваются голуби. В этом сквере есть только голуби. Они сидят по периметру на низкой ограде и бдят. Когда я вошла в периметр, вдруг стали слетаться другие, много, и площадка стала кишеть и пениться голубями. Мне стало не по себе, вокруг никого не было, полдень в Москве, "в черной оспе блаженствуют кольца бульваров". Голуби продолжали слетаться, и один из них приземлился мне прямо на голову и уцепился за волосы коготками. "Ты охренел?" – крикнула я ему и он улетел. Я поспешила убраться от голубиного дозора подобру-поздорову. Но какое отношение все это имеет к Мандельштаму, который жил в доме напротив? То ли дух моего любимого поэта расплескался в голубей в месте напротив флорентийского монастыря, превращенного советской властью в тюрьму, то ли голуби держат место рядом с поэтом вакантным и строго спрашивают с забредших. Тот, что сел мне на голову, задал мгновенный когтистый вопрос: "А ты готова стать памятником?" Я вспомнила лагерь во Владивостоке, барак, надолго отложенные похороны, штабеля тел. "Попробуйте меня от века оторвать, ручаюсь вам, себе свернете шею". Гениальность Мандельштама не нуждается в специальной голубиной охране. А я, получив голубиную грамоту с вопросом, предпочла импульс расплескивания и по укромным лесенкам спустилась (ласточкой, подружкой, Антигоной) вниз в Спасоглинищевский к птице счастья и стене плача.