Люблю кинотеатры за момент перехода из просмотрового сна в реальность. Вот этот небольшой зазор между игровым, художественным миром, с его правилами, героями, чувствами, и обыденностью, в которой надо снова стать собой, скрутить сигарету, заглянуть в телефон, подключить наушники, дойти до метро. Всегда слежу за своими ощущениями в эти, самые важные для понимания фильма, минуты: если только что увиденное, прожитое и прочувствованное проникает в разреженное окружающее пространство, меняя, преображая, искривляя, отсрочивая его утверждаемость, значит, я посмотрел что-то по-настоящему трогающее. Такое происходит крайне редко, но тем ценнее моменты, когда тоненькой пленочкой покрывается реальность и накрывает так, что снова стать собой не выходит; и не знаешь, кто идет, куда идет и зачем идет, что будет делать и что делают люди вокруг.
После просмотра анимационного фильма «Непокой» я вышел из кино, а кино из меня — нет; блуждал по Садовой и Невскому, как бесплотный дух, пока не успевший до конца сообразиться в человека, и перебирал ассоциации, которые никак не складывались в понятную картинку; было ощущение, что надо просто идти вперед, смотреть, слушать и вспоминать подсказки вокруг себя; когда уже подумал, что фильм насовсем выветрился и, открыв книгу в метро, ехал домой, то увидел ..будто иллюзия отеля «Роза» исчерпала себя и выдохлась. Свет погас. Отель прогнил и давно пустует, на фоне обугленных руин тускнеет полупрозрачный оркестр. Пугает здесь уже не соблазн губительно-сладкой ностальгии. Проблема больше не в том, что нас тянет в прошлое, а в том, что из него невозможно выбраться. Сверху брызжут серо-черные капли статических помех, вокруг потрескивает туман. Почему тут все время дождь? Или это просто шипит белый шум из включенного телевизора? На чем мы остановились? Место кажется тебе смутно знакомым. Сложно понять, что ты уже слышал, а что нет. Слишком мало ориентиров. Не за что зацепиться. У треков нет названий — только цифры. Их можно слушать в любом порядке. Смысл в том, чтобы потеряться. В этом «недовиденном» беккетовском пейзаже потеряться нетрудно. Ты на ходу выдумываешь истории (в психиатрии их называют «конфабуляции»), чтобы проступающие сквозь туман абстрактные формы приобрели хоть какой-то смысл. Кто монтирует этот фильм и почему кадры так скачут?
Режиссер «Непокоя» Леонид Шмельков выступает и в роли главного героя, и в роли тигра, и бегунов; и в роли фокусника, которому совершенно неинтересно вывешивать напоказ референсы и выворачивать механику тайны. Единственное, что он очень лаконично разъясняет, это как раз вопрос монтажа. С его помощью мы можем просмотреть и вспомнить события, наложить их друг на друга так, чтобы границы времени истерлись и потеряли значимость: если по обломкам памяти можно путешествовать бесконечно, тасуя города и годы, тогда в каком из них мы находимся по-настоящему, и что вообще есть сюжет?
Новые воспоминания не успевают опамятоваться, поскольку их некуда вспоминать: дорога в будущее закрыта. Яша, главный герой, утыкается в заботливо расставленные ему (им) тупики и раз за разом возвращается в приют безвременья и бесцелья — отель
Или их отняли?
Если смотреть на «Непокой», как на попытку вскрыть черепицу отдельно взятого отеля и рассмотреть трагедию бездомного, застрявшего в состоянии «хочу не хочу», то получается очень красивая, страшная и смешная анимация про бесконечно растянутое в настоящем прошлое — не настолько остоебеневшее существованию, чтобы преодолеть искушение, но и не столь нормальное, чтобы проложить путь. Но если смотреть на «Непокой», как на мир, в котором внешнее, закрытое от героя пространство все-таки вполне реально и ощутимо и тоже влияет на его экзистенцию, то финальная сцена (достигающая невероятного накала и разрядки с помощью музыки Курехина) кажется высказыванием о том, что будущее нахуй разбомбили, и что герой не просто застрял, ему «помогают» ехать только назад, вечно-возвращаться; а окажись он все-таки по ту сторону, смог бы достичь единственной цели — смерти, поскольку по ту сторону ничего и нет.
Шмельков «срисовывает» своих героев с реальности (эта техника, как рассказал мне мой друг Саша, дебютная анимация которого с первой же сцены визуально напомнила мне «Непокой», называется ротоскопирование: актеры разыгрывают сценки, а художники покадрово обрисовывают отснятое), но искажает изображение так, чтобы поставить реальность под сомнение, накрыть одеялом сновидений и посмешить. Контраст пасторальных пейзажей, плавности пластики и пульсирующей, перескакивающей с формата на формат картинки погружает одновременно в комфортную летаргическую тоску и в знобящую тревожность; абсурдность, комедийная размытость (или размытая комедийность) границ этого мира умудряется свои же границы разрушить и создать логику эмоциональную, внеигровую, взывающую к страху, напряжению и смешку, к непокою.
Во многом смех, напряжение и непокой связаны еще и с человеком «куриных повадок» (очень в духе антропоцентричных зверей в мультике) Сергеем Курехиным. Леонид Шмельков выступает еще и в роли композитора — часть музыки написана им самим, — и как композитор он ахуенно развивает драматургическую линию через звук: курехинский утонченный «полупрозрачный» балаган увязывает покорную трагичность, уязвимость героя и безумие, абсурд, похабность окружающего мира (и зеркально). Анимацию можно воспринимать как мозаику, разбитое на отдельные номера (сновидческие, танцевальные, театральные, музыкальные) представление, в котором атакуется зрительское внутреннее пространство (все, за чем мы наблюдаем, является постепенно исчезающей загадкой, — кроме осевшего на дне пустого бассейна Яши, который, в общем-то, находится на зрительской стороне, сидит в зрителе), однако в конце собирается воедино, закольцовывается так и неразгаданным залпом Лета.
На меня «Непокой» сработал буквально с первой секунды: в открывающей сцене один из полоумных героев бренчит на гитаре и на разный манер орет «летоооо», — буквально так, как мы с друзьями орали «зимаааа», пробегая ноябрьской ночью по уже-снежным улицам города через церковь к моргу, чтобы развести костер и бухнуть. Здесь нет никакой связи, но есть узнавание: та эмоция, о которой он кричит, она идентична безумному, лихорадочному, пьяному дурачеству, которым были охвачены мы (такое ни с чем не спутаешь и никуда не денешь). А финал, где, как и во вступлении, играет курехинское «Лето», меня добил (и почему-то напомнил о разладе двух друзей на фоне гражданской войны в фильме «Банши Инишерина» Мартина Макдоны (хотя история, кажется, совсем о другом?). Невозможно развидеть здесь и театрализованный абсурд «Приглашения на казнь» Набокова и в целом кафкианский пафос, а сцена с волшебной лапшичной напоминает серию аниме «Мастер Муши»; конечно, сюда же можно приплести и Линча, и советские мультфильмы, и 2х2/эдалтсвим-кор ..На этом этапе уже только малость — парочка навязчивых рефренов, крутящихся где-то на задворках сознания, — отделяет тебя от пустыни Реального. Не надо воображать, будто этот недуг одолевает лишь отдельных бедолаг. Настоящее время, изломанное и пустое, бесконечно стирает самоё себя, почти не оставляя следов. Что-то ненадолго привлекает твое внимание, но тут же исчезает из памяти. Зато старые воспоминания на месте, в целости и сохранности.. Мы отдаем им долг памяти снова и снова…
Действительно ли мы более материальны, чем призраки, которых без конца превозносим?
Прошлое нельзя забыть, настоящее невозможно запомнить.
Осторожнее. Там пустыня..»