Никогда глубоко не забуривался в курехинский мультиверс. Для меня он состоит из «Поп-механики», радиопередачи «Ваша любимая собака» (особенно выпуск с Приговым), альбомов «Воробьиная оратория» и «Радио Африка» и, конечно же, гениального перфоманса «Ленин-гриб».
Но тут мне подарили (спасибо огромное!) новую книжку «Немой свидетель» издательства «Азбука». Так я и узнал, что у Курехина и проза, и статьи, и сценарии, и интервью с самим собой были. Прочел за пару дней в нескончаемом угаре с «куриных повадок» и прочих «принципов глубинного вагинизма». Удивительная концентрация температурного абсурда и психоделии, открывающая глаза на его творческий метод и мироощущение в принципе.
Больше всего почему-то тронул небольшой рассказ «Путешествие по России» — такой чисто пелевинского разлива опус, где блондинки глазками закрывают международные сделки, доярки в глуши одной рукой доят коров пока второй связываются с Бразилией по финансовым вопросам, мужик синтезирует кокаин из картошки и прессует в таблетки, а в конце, конечно же, по несчастной случайности, находят новое месторождение нефти. Забавно, что Курехин оказался протопелевиным: написал этот рассказ одним днем в 1994, когда Виктор Олегович только нащупывал подобную интонацию.
Кроме свойственного для Курехина юмора и сюрреалистичной манеры повествования, полной таинственного удовольствия нарушать привычные связи языка и бытия в целом, здесь прорезается наилюбимейшая тема альтернативной, так сказать, истории, эволюционирующая (Капитан обожает этот термин) в литературный сценарий «Порок и святость», где царит неприкрытая улыбка пакостника, который способен любую историческую данность превратить в радиоактивность.
И начинается: Плеханов, в конвульсиях ищущий туалет, натыкается на ритуальную сцену приема в масонскую ложу.. Добролюбов путешествует во времени.. Дарвин рассказывает Гитлеру о преодолении смерти.. Горький на Капри.. ну и так далее, вплоть до полной отмены советского эксперимента.
Это все не только и даже не столько весело и безумно, сколько романтично. Курехин — баловник, но как только доходишь до последних двадцати страниц, из всех щелей начинает переть трагедия человека, который физически не мог никуда приткнуться и впустить в себя «основные смысловые структуры»:
Я думаю, что во многом происхождение «Поп-механики» связано с тем, что я не могу уживаться ни с какой средой.
Более того, я ухватывал самое главное, основные смысловые структуры той среды, в которой находился, и мне очень быстро становилось скучно.
Курехину всегда хотелось поставить среду под сомнение, как бы поддеть ее и рассказать о существовании других слоев. И «Поп-механика», и «Ленин-гриб» ведь про это: псиоп абсурда против псиопа идеологического. Курехин всюду использует провокацию-мистификацию — в музыке и на сцене, прорываясь на экран телевизора или поддерживая НБП, но формулирует смысл своего творческого существования-бунта лучше всего именно в тексте, причем будто случайно, в совсем невзрачном и скучном:
Прекрасно владея несколькими языками, и прекрасно отдавая себе отчет в том, что склонение — тело языка, Галина Гусева склонялась к использованию языка как тела. Отсюда рукой подать и до использования падежа. Падёж начался после того, как первая партия необрезанной рыбы поступила в свинарники. Падёж свиней способствовал увеличению поголовья медуз, интенсивно мутирующих в процессе сокращения. Сокращая тело языка, можно было рукой подать и до идеологической диверсии.
Курехин и склонял, и падежничал, и сокращал, дабы искривить въедливые партийные, социальные, бытовые и творческие нарративы. Его метод путаницы на самом деле вполне себе продуманная и рациональная диверсия, способ мышления, способ существования и выживания.
Книжка «Немой свидетель» — это про поговорить с Курехиным напрямую и увидеть весь трагикомизм человека, странности которого рождались оттого, что он не мог ужиться ни с какой средой, и порождали магнетизм, который мне был интуитивно понятен, но никак не мог сформулироваться во что-то опрятное.