в нашем деле есть одна медитация, ради которой стоит рисковать печенью. это мытьё бокалов

сначала они накапливаются. из тех тончайших мы пили позавчера жюру, но было жалко мыть, они так вкусно пахли. из этих с изгибом вчера ушёл тиморассо, в изгибах ещё сохранился его гудронно-медовый дух. сегодня, боже мой, мы и сегодня что-то пили! и в ход пошли те невзрачные, которые стыдятся собственного существования, мосластых ног своих и тупогубого края

внимательный взгляд обнаружит и другие произведения стекольной индустрии – одни задумчиво склонились над книгами, словно вчитываясь в заголовки, другие примостились на полках рядом с финиковыми косточками и кожурками мандарина

— эээ, братец, а ты что здесь делаешь? чьих будешь?
— так ведь на той неделе по случаю сардинской ностальгии вы, сударь, мамойяду изволили открыть-с! ходили по всей квартире, размахивали руками, грозились на горох всех поставить
— кого поставить? что ты мелешь?
— известно кого, сами понюхайте-с, называли их лентяями, фиглярами презренными, пачкающими мадонну рафаэля
— ты, видно, сбрендил
— на вас, сударь, стих нашёл, и вы клокоча как чайник, распекали винодела за то, что он профукал сокровище, которое ему от боженьки перепало, зато этикеточку красивую приляпал и цену бесстыдную взвинтил. сильно нервничали, батенька, интересовались, откуда руки у них растут-с
— хорош дребезжать, умник, кто от тебя присохшую мамойяду теперь оттирать будет?
— вы-с!

наглые у меня бокалы, палец им в рот не клади, впрочем, имеют право. жизнь бокала коротка. одно неверное движение — и хрусть, поминай, как звали

"на счастье!" — выкрикиваем мы скорей, чтобы подсластить пилюлю. вы видели хоть один бокал, который умер от старости? бокалы всегда погибают в результате какого-нибудь идиотства

давеча друг мой дмитрий показывал мне, как надо открывать спагетти, и так яростно хлопнул торцом пачки о стол, что стоявший рядом бургундский бокал подпрыгнул и сложился пополам. спагетти же остались нераспечатанными. верно, импульс был не на той частоте. и что мы сделали? крикнули хором "на счастье!", разорвали пачку руками и на место погибшего бургугндца поставили новенького

помню, я как-то распаковал два тонких риделя, таких объёмных, что в каждый поместилось бы чуть меньше магнума, любовался их сиянием. на кухню вошла муся, и я обнял её, и два риделя с треском встретились за её спиной на дуге объятия. один миг, и вместо двух волшебных объёмов — мстительное крошево под ногами. "на счастье", — только и смог я выдавить из себя, ужасаясь собственному кретинизму

а сколько бокалов разбито в раковине! лучшие из них погибают от нежного прикосновения. вода течёт, руки в пене, стоишь как полный дурак, и думаешь с горечью: ну что я за козёл, что за невезучий мудак, свой любимый бокал своими же руками кокнул. и не кому сказать "на счастье". насмарку весь день, минус сто к самооценке

поэтому к мытью бокалов я подхожу в состоянии абсолютной внутренней тишины. я знаю, что любая мысль может быть смертоносной. губки, тряпочки, ёршики, тёплая вода — ничего это нет. нет и меня. есть только танец объёмов, которые ловко обходят все твёрдые грани мира и на каждом круге становятся всё лучезарнее. мыть бокалы легко, если ты понял, что у нас с бокалами одна судьба

боги бьют нас случайно, бьют нас на счастье. мы по ошибке думаем, что праздник устроен для нас, и это нам наливают дорогие вина. стоять в шкафу безопаснее, чем впасть в руце бога живаго. но в руце куда интереснее. а если бог есть любовь, то и не страшно

поэтому когда я мою бокалы, я становлюсь чистой любовью, я долготерплю и милосердствую, я не ищу своего и не раздражаюсь, всему верю, всему надеюсь, всё переношу

— папа! папа! на рручки!
— авдoтья, не зли меня
— я хочу что-то вкусненькое!
— ишь чего. а ну-ка марш в комнату!

дочь уходит, топнув ногой, а боженька смеётся

— ну как, побыл чистой любовью? мой, мой ещё
— сам мой