только что испытал глубокий шок. сижу в кафешке в казале монферрато, кропаю презу по альпийским винам австрии, никого не трогаю, жарко

подсаживается рядом за стойку женщина – из тех блонд, что красят ногти в голубое, а неестественно напухшие губы в фуксию. я и не обращал на нее никакого внимания, пока она не начала шипеть на своего малыша, а потом орать. по-русски. сначала мне показалось, что при ней девочка лет пяти

– уйди отсюда, блядь, я сказала! всё тебе, блядь, не так, думаешь, они только и думают, как тебе угодить, блядь? вот что есть на витрине, то и есть, блляддь!

я уже на первом "блядь" метнул на нее быстрый взгляд и обратно углубился в книжку вилли клингера, выписывая что-то в тетрадь. рядом с блондой терся маленький ребёнок и старался не дышать

– ссука бллляддь, – повторяла женщина

я стал пунцовым, по всему телу в миг выступил пот, и я вместо того, чтобы готовить презу по австрии, прокручивал в голове сто вариантов, как урезонить распоясавшуюся мать. сначала я хотел немедленно вступиться за ребёнка, во мне бушевал гнев, наговорить ей кучу гадостей, отчитать, расчихвостить

потом я решил, что так нельзя, что надо успокоиться, и только больше потел. в результате я пришёл к выводу, что надо максимально спокойным тоном осведомиться, не боится ли она органов опеки, мол, никогда ведь не знаешь, кто сидит рядом и понимает ли он твой язык

в это время маленькое существо спустилось пониже к витрине и начало тереться у окна

– куда ты блядь лезешь? я сказала, не трогай меня, – завопила блонда, – а ну блядь вылезай оттуда, ссука блляддь - и она нервно дёргаясь выволокла малыша из под стойки

я второй раз обернулся совершенно уже полыхая от жары и ярости, и невозможности что-либо сказать или сделать

это был мальчик лет пяти с кроткими красивыми глазами и кудрявой русой головой. он как будто совершенно не злился на мать

наверное, никого другого у него просто нет, подумал я, и чуть не заплакал. а она дожрала свою булку, гадко раскрошив ее, и ушла, злобно шипя. мальчик засеменил вслед

как это ужасно – молчать

меня сегодня не хотят оставить в покое. всем плевать на айзенберги и ляйтаберги. рядом уселся здоровенный лось и всё время стучит по стойке. он пьёт коктейль, выкрикивая что-то баристкам, или резко разворачивается всем корпусом и пробуравливает напряжённым взглядом окно. он отхлёбывает коктейль и колотит хайболом по стойке, за которой я готовлю презу по австрии. очень хочется сказать: ссука бллядь. теперь он просто поднимает свою ручищу для разных мелких поводов – кому-то помахать, схватиться за телефон, поправить волосы – и бросает её с размаху на стойку. уже раз пятьсот. и всё это гулко бьёт по презе австрийских вин и по моим оголённым нервам. хочется его урыть

как ужасно молчать, как заразна злоба

я знаю. посты про боль и слабость непопулярны, и от меня отпишется человек триста, но мне важны вы, мои читатели. очень люблю этот дневник. полгода не писал, дурень