Жанна Валеева\Контейнер мыслей

«Фактически, аналитическое поле и есть та неповторимая
«вселенная», которая оживает в начале каждой сессии и замирает в конце.

Поле населено центральными персонажами, которых мы
можем назвать протагонистами, второстепенными актерами и, наконец, статистами — все эти присутствия могут непрерывно менять свои роли.
Но человеческий (пусть даже и неантропоморфный) персонаж представляет собой наиболее развитую часть поля.
Его можно сравнить с созвездиями, которые мы различаем на темном небе. Поле является местом бесконечного множества других феноменов, большинство из которых неизвестны . Аксиомой поля может быть то, что «большой взрыв» и «большое сжатие» происходят в начале и конце каждой сессии. Персонажи — это результат работы, проделанной «выше по течению», итогом которой они являются.
Статус персонажей сложен, и они не соответствуют тем людям, с которыми у них есть поверхностное сходство. Персонажи в сессии - это результат психических операций,
выполненных аналитиком и пациентом, чье психическое функционирование (протоэмоции, эмоции и неизвестные
аспекты) они отражают. Иными словами, они являются голограммами психического функционирования аналитической пары, хотя они также включают функционирования, кото-
рые в другом контексте мы бы назвали отщепленными или еще недоступными для осмысления.

Одни персонажи входят
в сессию с периферии и покидают ее так же, другие, войдя с периферии, становятся протагонистами, третьи внезапно начинают играть ключевую роль. С этого вертекса всё, что говорит пациент, описывает функционирование поля.

Позиция аналитика в нем особенная: она колеблется
между максимальной асимметрией (на нем лежит ответственность) и максимальной симметрией (функционирование поля определяется совместно аналитиком и пациентом)»

«Мне кажется, вы тоже отдаляетесь. Как будто вам уже всё равно».

«Символическая способность не является данностью, это то, чему мы должны помочь пациенту научиться и поддерживать. В этом отношении мы будем говорить о способности пациента терпеть присутствие другого в комнате и о том, как аналитик должен адаптироваться, чтобы стать приемлемым для своего пациента»
Л. Николи

Психоанализ состоит из «сценария анализа» и попыток «переписать роман», чтобы смягчить присутствие О. Также можно сказать, что психопатология неотвратимо возникает из двухличностного и мультиличностного поля (интерсубъективного) контекста, но с автохтонной, личной собственностью. Но психоаналитическое лечение, хоть и осуществляется на интерсубъективный манер, всё же направлено главным образом на интрапсихическое поле пациента. Это парадокс психоанализа.

Фульвио в своем тексте пишет:
«Поле - это не сумма двух психик, а эмоциональная матрица, которая их содержит и трансформирует».

Фульвио формулирует это особенно точно:

«Аналитик должен отказаться от стремления понять слишком рано, чтобы дать полю возможность начать думать».

Давайте попробуем представить, что происходит в кабинете аналитика. Пациент приходит каждый раз с чернильницей разного размера (его тревоги, его протоэмоции — на сленге его β-элементы) и систематически разливает чернила на особую впитывающую бумагу, которая представлена полем. Поле впитывает чернила и остается пропитанным ими. В эти чернила окунают свои перьевые ручки аналитик и пациент, чтобы написать текст сессии. То, что прежде было бесформенным пятном, трансформируется в истории, нарративы, конструкции. Таким образом, то, что могло только «загрязнять», становится мыслимым, повествуемым, разделяемым.

«Согласно Биону, термин «выбранный факт» описывает эмоциональный опыт, в котором
аналитик участвует в процессе синтеза, переходя от шизо-параноидного состояния к
депрессивному. Бион подчеркивает, что это эмоциональный опыт, возникающий из
чувства согласованности и открытия, а не обязательно из логической структуры, и
проявляется тогда, когда аналитик находится в «расслабленном» состоянии,
сопровождаемом ощущением синтеза или творческой ассоциации.
В тексте сессии переплетаются вербальные и невербальные вклады пациента и аналитика,
неизбежно связанные с их личной историей.

Аналитик призван формировать гипотезы о
смысле посредством приёмов, которые выделяют определённые слова, выражения,
ощущения и фантазии, одновременно притупляя другие. Выбор материала для выделения
отражает художественное качество аналитической работы и носит преходящий, а не
окончательный характер.

Появление выбранного факта в рамках диалектики негативной способности понимается
как умение воздерживаться от активного поиска элементов памяти - будь то фрагменты
истории пациента или собственные теории аналитика.»

«Я много лет писал и говорил о том, что кушетку нельзя использовать, не сказав пациенту, что если он чувствует беспокойство, он может сесть и посмотреть на терапевта, потому что между нами и пациентом на кушетке существует очень большая разница в уровне власти».

Я пишу очень большие картины. Я понимаю, что обычно большие картины — это про нечто грандиозное и помпезное. Однако причина, по которой я пишу их, именно в том, что я хочу быть очень интимным и человечным. Писать маленькую картину — значит смотреть через уменьшительное стекло. Как бы вы ни писали большую картину, вы находитесь в ней. Это не то, чем вы командуете.

Между квантами и волнами сознательных мыслей и чувств существует гораздо большая непрерывность, чем внушает нам впечатляющая цезура переноса и контрпереноса. И что же…? Предметом исследования должна быть цезура, а не аналитик; [. . .] не психическое здоровье и не психическое расстройство, а цезура, связь, синапс, (контр)перенос, переходно-непереходный модус — движение («trans») и обратное контр-движение («counter») мысли.

Развитие работы художника, — говорит Ротко, — продвигаясь во времени от точки к точке, направлено к ясности: к устранению любых преград между художником и идеей и между идеей и наблюдателем. В качестве примеров таких препятствий я называю память, историю и геометрию — болота обобщений, из которых можно извлечь лишь пародии идей (призраки), но никогда саму идею. Достижение этой ясности неизбежно означает быть понятым.

Аурелия Ивановна Коротецкая, пишет:
«Жаклин Шаффер принадлежала к тем аналитикам, для кого теория никогда не существовала вне клиники. Её размышления о женском не сводились ни к идентичности, ни к символическому статусу пола, ни к простой оппозиции фаллического и нефаллического. Женственность у неё мыслится как психическое измерение, связанное с первичной пассивностью, с переживанием внутренней доступности, с возможностью быть затронутой другим, не разрушаясь и не закрываясь.
Жаклин Шаффер передавала не только концепты, но и аналитическую позицию: уважение к медленности, к молчанию, к тому, что ещё не оформлено; отказ от преждевременной интерпретации; способность оставлять место для не-знания. Это была передача, близкая к самому духу психоанализа - передача через присутствие».

Её уход - это утрата для психоаналитического сообщества. Но её мысль продолжает жить в тех вопросах, которые мы теперь формулируем иначе; в том, как мы внимательнее относимся к женскому измерению психики. Мы храним благодарность за её интеллектуальную честность, клиническую деликатность и за ту работу мышления, которая остаётся с нами как внутренний ориентир и как тихое требование точности. Светлая память».

каждому пациенту - свой психоаналитик, в своём «звуковом регистре», со своим темпераментом.
Диапазон и сила голоса - не главное.
Важно другое: складывается ли ощущение единого пространства,
где обоим интересно быть, слушать и звучать вместе.

«Невидимость и неосязаемость не являются доказательством отсутствия. То, что не дано нам ощутить напрямую, может существовать в поле Другого»