Про матерей дочерей и дочерей матерей
Представляете, неделю думала, как лучше рассказать про эту книгу и поняла: здесь проще всего подступиться через личные истории.
Первая история — о материнстве. Я давно вынашиваю замысел романа о матерях. Я смотрю на женщин в своей семье — а у нас их много ( у моей мамы две сестры, у меня помимо родной сестры есть ещё две двоюродных, две дочки и ещё племянница, хотелось бы мне когда-нибудь собраться всем за одним большом столом у бабушки в южноуральском селе)— и мне видится это большой музыкальной композицией, темой с вариациями. Нотной записи нет, но чем больше я вслушиваюсь, тем больше угадываю в повторах и отыгрышах одни и те же мотивы. Они меняются в зависимости от времени и географии, но сквозная тема живёт. Мой замысел пока в зачатке, но «Румия» для меня во многом оказалась историей как раз об этом.
Вторая история — о Казахстане. Только открыла книгу и на первой же странице увидела Актюбинск. Мой отец родился под Актюбинском, и я ездила туда в детстве. В тексте я то и дело узнавала забытые словечки вроде «кесайки» (такая пиала).
С Актюбинском у нас связано семейная байка: отец мой после школы поступил в лётное училище в Челябинск, а после выпуска ему предложили распределение на родину. Казалось бы, что может быть лучше… Но из-за незначительной ошибки жить мои родители поехали не в Актюбинск, а в маленький военный городок Ахтубинск, спрятанный посреди астраханской степи. Прожили мы там шесть лет, там я пошла в первый класс и там родилась моя сестра.
Так вот, в книге замечательный казахский колорит, причем он совершенно не декоративный. Речь, степь, любовно выписанная кухня (в аналитической психологии еда – это тоже про материнское), наряды, обычаи. Я за время чтения погрузилась в эту культуру, ласковые казахские слова во мне ещё некоторое время звенели эхом.
О чем же эта книга? Говоря языком аналитической психологии, это история о трансгенерационной травме. О том, сколько поколений нужно, чтобы оплакать и загладить историю столетней давности.
Порой мне было тяжело читать — местами история драматична, детализирована и психологична. Но это не отменяет её достоинств: глубины, полноты, динамики.
И как же точна метафора с косами, где каждая следующая дочь, становясь матерью, все слабее затягивает косы своей дочери.
У меня в роду именно так: каждая мать бережнее расчесывает волосы своей девочки.
Теперь сама Румия (ударение на «я», хотя так и хочется сделать ее греческой героиней рядом с Психеей и Фурией). Это история взросления в девяностые, со всеми болями и потерями молодой женщины того времени, того поколения. Очень мелодраматично, слезно, подробно и тяжело.
И я бы причислила это к моей «любимой» безнадеге точка ру (точнее, точка кз), но нет.
Здесь большое отличие: путь с героиней с проходим не зря. Пусть Румия и наивна, пусть по началу жизнь и случается с ней, но в какой-то момент она собирается и сама разрешает ключевой вопрос. Причем и за себя, и за свое поколение, и за свой род.
Отдельно скажу о языке. Где-то я читала про Донну Тартт, что она пишет «как выпускник курсов литмастерства» — то есть ладно, крепко, профессионально. Мне так понравилось, что я запомнила. Здесь то же ощущение. Язык образный, продуманный. Это придает повествованию некоторую рассудочную выверенность, когда метафоры красивые, точные, но иногда, на мой вкус, чуть вставные. Хотя, это ощущение с лихвой компенсируется изумительной органикой вкраплений казахских слов.
Смотрите:
«Когда абика добреет, ее голос становится низким, как у коровы, когда та облизывает теленка.»
«Румия растопленным маслом потекла к выходу.»
«За окнами разостлалась почти голая, как дастархан бедняка, выжженная солнцем степь».
И я благодарна Марии за возможность вспомнить детство и поразмышлять о материнстве, женщинах моего рода и представить, как прабабушка заплетала мою бабушку, бабушка — маму, мама — меня, а я — Раису. Да, Раиска у меня часто ходит растрепанная, не хватает мне духу крепко затянуть ей косички.