Врата закона для тебя одного

Легендарный исследователь боли и праздников Митя Никитин написал четырехтактный пост (раз-и-два-и-три-и-четыре-и) о магических аспектах бюрократии (или бюрократических аспектах магии?). Тут, конечно же, напрашивается дополнение в отношении магии и правовых практик, ведь сама по себе бюрократия без уполномочивающей ее власти права — не работает.

Еще греки, как показывает исследование Татьяны Кудрявцевой, верили в магическую силу слов, произносимых на судебном поединке. Более того, магия использовалась во время подготовки к судебному процессу или прямиком на слушаньях, с тем чтобы навести на процессуального оппонента порчу или безмолвие.

Брайн Левак в книге об охоте на ведь в Европе раннего Нового времени выделяет два типа магии: черную магию (maleficent) и колдовство (sorcery). Совершение черной магии требовало подготовительных действий. К примеру, чтобы убить человека было необходимо создать его куклу и проткнуть ее иглой. Такой тип магии требовал от исполнителя наличия особенной силы, приобретенной в результате контракта с дьяволом (не случаен архетип «адвоката дьявола» в кинематографе). Колдовство же, напротив, являлось мастерством, которое могло быть выучено любым и требовало повторения правильных механистических действий. Главное, что объединяет магию и право в данном случае — это функция претворения в жизнь реального результата.

Не трудно заметить, что подобные последствия от юридических действий испытывает на себе и социально-правовая реальность. Совершение юридически значимых действий приводит к «юридическому эффекту», изменяющему материальную ткань отношений между субъектами — наделяет правами одних и обязывает других.

Впервые о связи магии и права применительно к западным общества заявили американские правовые реалисты. Они говорили, что судебные решения — это «magic solving words». Но это было не более чем метафорой, а структурно-функциональные аспекты права и магии не рассматривались всерьез. Альф Росс, известный скандинавский правовой реалист, в эссе «Tû-Tû» рассматривал правовые категории не более чем абстракции, наравне с непонятными выдуманными словами придуманного им племени Noît-cif.

В такой перспективе магия для права действительно не более чем метафора. Однако, как и магия, право является не просто словами, но сложной оккультной техникой, способной изменять реальность. Джесси Аллен в качестве примера исполнения магического ритуала приводит оглашение решения суда. Юридический эффект обретает силу в то же мгновение, когда слова произнесены судьей. Если суд ошибся, то для отмены или изменения эффекта потребуется провести еще оно заклинание, например, в виде исправления описки или опечатки.

Сродни магии, право является техникой, которой обучают посвященных студентов юридических факультетов, а для точного претворения его в реальность требуются условия и ритуальные действия, такие как зал суда, повторение одних и тех же фраз перед началом судебного заседания (отводы суду, ходатайства, препятствующие рассмотрению дела и т.д.). Или же, как в примере Мити, специальный свиток, на котором жрец ставит свою печать (нотариальная бумага).

Как и бюрократия, право имеет свой исток в практиках, не имеющих ничего общего с классическими представлениями о рациональности. Жорж Гурвич, российский юрист и социолог, писал, что потлач или дар, являлись «примитивными формами правовых феноменов». Например, дар функционировал как современная форма контракта. Благодаря Марселю Моссу мы знаем, что одаряемый должен был передать дар другому. Это было не добровольное действие, но обязательство. Не это же ли почти мистическое чувство испытывает современный участник гражданских правоотношений, когда исполняет обязательство по договору?