Теология в процессе

Эрнст Блох в Гармиш-Партенкирхене

В 1911–1917 годах Эрнст Блох подолгу жил в Гармиш-Партенкирхене. Именно здесь, среди Альп, начали складываться идеи его будущего «Духа утопии».

26 августа 1911 года он рассказал своему другу Дьёрдю Лукачу о необыкновенной поездке в горы:

Вчера я вернулся после трёхдневного восхождения, которое предпринял в горах близ Миттенвальда, — телесный подъём к свету и к странно вибрирующей и изломанной вокруг вечности…

В мае 1913 года, незадолго до свадьбы с Эльзой фон Штрицки, Эрнст Блох некоторое время жил в одном из самых фешенебельных заведений города, отеле Neuwerdenfels.

Позже Блох вспоминал:

Я постоянно уезжал из Гейдельберга; по сути, мой письменный стол стоял в Гармише. Гармиш и Гейдельберг чередовались. В Гармише в письменном виде возникли и первые начала моей философии — так что это было баварское рождение, с желанием быть достойным Альп, которые я видел из своего окна.

Когда мы были в разлуке — я в Гармише, а Лукач в Гейдельберге или где-нибудь ещё, — а затем спустя месяц или два снова встречались, случалось, что я или он начинали говорить или размышлять именно с того места, на котором другой только что остановился.

Блох звал Лукача в Гармиш —место, по его словам, «очень тихое и прекрасное для философствования».

Очевидно, ему очень полюбился Гармиш, потому как он пытался убедить Лукача приехать пожить в горах:

Не мог бы и ты жить в небольшом баварском городке с такой культурой?

А по соседству жил ещё один знаменитый обитатель Гармиша –Рихард Штраус.

Штраус к этому времени уже был знаменитым композитором и хозяином большой виллы. Здесь Блох прогуливался по улочкам вместе с Паулиной Штраус, женой Рихарда. После одной из таких прогулок он написал в письме:

Полчаса гуляли и разговаривали о грязи на улицах Гармиша.

После успеха оперы «Саломея» Штраус приобрёл участок и в 1907–1908 годах построил виллу в Гармише. Она стала основным семейным домом Рихарда и Паулины Штраус на многие десятилетия. Композитор жил и работал там вплоть до смерти в 1949 году.

📸 Гармиш-Партенкирхен сегодня. 7-е фото – дом-музей Рихарда Штрауса

Возможно, один из самых красивых смыслов сегодняшнего праздника Рождества Богородицы состоит в том, что радость Откровения ещё только начинается. Рождается девочка на окраине огромного мира. Никто ещё не видит, чем станет это рождение. Чем не меональное мгновение истории, в котором будущее ещё не осуществилось, но уже вошло в мир как возможность. Надежда дана миру, но она ещё не сказала своё добровольное «Да будет мне по слову твоему!» (Лк. 1:38). Поэтому сегодня мы радуемся этому едва различимому началу, тому, чего почти ещё нет, но из чего может возникнуть всё.

🖼 Джотто, «Рождество Богородицы», ок. 1303–1305.

историально-меональное у Блоха

Тюбингенское введение в философию — печатная версия лекций первых двух тюбингенских семестров выходит в 1963 году. Тюбинген упомянут в названии не из местного патриотизма, а благодаря Гёльдерлину, 😶‍🌫️ Гегелю и 🥰 Шеллингу.

«Для меня здесь было прежде всего важно подчеркнуть, что наследие Гёльдерлина, Шеллинга, Гегеля входит в философию и что дело не ограничивается простым усвоением профессорских лекций на уже классифицированные, давно разобранные и как будто исчерпанные темы — прежде всего теоретико-познавательного характера».

В более позднем издании (1970) Тюбингенское введение было дополнено двумя докладами: К онтологии ещё-не-бытия и Размышления о нигилизме и тождестве, прежде вышедшими отдельным изданием Основные вопросы философии I. Речь идёт о темах докладов, с которыми Блох выступал ещё в 1960 году во время поездок по ФРГ, — о логических формализациях учения о ещё-не-осознанном и ещё-не-ставшем.

Понятие «онтология ещё-не-бытия» он упоминал уже в 1956 году во вступительном слове на конгрессе по проблеме свободы, организованном Германской академией наук; затем эта концепция получила формальную разработку в Принципе надежды, хотя само это понятие там для её обозначения не употребляется. Там сказано лишь:

«Таким образом, реальная возможность пребывает не в какой-либо раз и навсегда готовой онтологии бытия доныне сущего, но в онтологии бытия ещё-не-сущего, которую всякий раз приходится обосновывать заново и которая обнаруживает будущее ещё и в прошлом, равно как и во всей природе».

Понятием «онтология» Блох отсылает к философской традиции. Со времён Аристотеля одной из задач философии является определение принципов, закономерностей и признаков сущего. Начиная с XVII века это называют «онтологией»; Христиан Вольф ввёл этот термин в философскую терминологию как «учение о бытии вообще», то есть как логику понятия бытия. Именно к этому Блох отсылает, образуя понятие «онтология ещё-не-бытия».

Ведь когда традиционная онтология говорит о бытии, имеется в виду нечто наличное: речь идёт о некотором Нечто. Блох же исходит из неопределённого побуждения бытия и, в отличие от Нечто, называет его «зреющее Не». Итак:

«Не — не наличествует; но поскольку оно таким образом есть Не некоторого Здесь, оно не есть просто Не, но вместе с тем есть Не-Здесь. В качестве такового оно не может оставаться при самом себе как Не, но, напротив, устремлено к Здесь некоторого Нечто. Не есть недостаток Нечто и одновременно бегство из этого недостатка; поэтому оно есть стремление к тому, чего ему недостаёт.

Поскольку Не есть начало всякого движения к чему-либо, оно именно поэтому отнюдь не является Ничто. Напротив: Не и Ничто прежде всего следует разводить как можно дальше друг от друга; всё приключение определения разворачивается между ними. Не пребывает у истока как ещё пустое, неопределённое, нерешённое, как отправная точка начала; Ничто же, напротив, есть нечто определённое. Оно предполагает усилия, далеко развернувшийся процесс, который в конце концов терпит крах; и акт Ничто — это не стремление, как у Не, а уничтожение».

Противоположным Ничто понятием является Всё; именно к нему направлено исходящее из Не стремление. Тем самым очерчивается онтологический инструментарий Блоха:

«Итак, здесь выделяются Не, Ещё-Не, Ничто и, с другой стороны, Всё — те понятия, которые в предельно сокращённой терминологии позволяют обозначить интенсивно движущуюся мировую материю в трёх её основных моментах».

Из Der Hintern des Teufels. Ernst Bloch – Leben und Werk, Peter Zudeick (1985)

Der Hintern des Teufels. Ernst Bloch – Leben und Werk Peter Zudeick:

„В 1954/55 году Герман Люббе публикует в Philosophische Rundschau статью О марксистском истолковании Гегеля, в которой со знанием дела разбирает книгу Блоха о Гегеле и, среди прочего, улавливает смысл некоторых его провокационных положений: «Б. шокирует читателя тем, что приписывает марксистскому материализму как раз то, что обычно привыкли считать с ним несовместимым».

В Frankfurter Hefte появляются рецензии Хельмута Оллеса на первый и второй тома Принципа надежды; Юрген Хабермас в 1957 году в довольно беглом абзаце о натурфилософии Блоха и её связи с Шеллингом уже намечает тему своей позднейшей, ставшей почти хрестоматийной статьи о Блохе — Марксистский Шеллинг.

В 1957 году в западногерманской прессе и периодике появляются и отклики на политические события вокруг Блоха. Наиболее обстоятельной и компетентной была, пожалуй, серия статей Иринга Фетчера Отношение марксизма к Гегелю, третья часть которой подробно посвящена дискуссии вокруг Блоха.

После выхода Принципа надежды в издательстве Suhrkamp в 1959 году и в связи с 75-летием Блоха в 1960-м обращение к его творчеству становится обычным делом для литературных, политических и философских журналов, а также для отделов культуры и публицистики в печати и на радио.

На Западе Блох превратился в «привлекательную молву», как писал Мартин Вальзер. Опубликованный на Западе Принцип надежды, отмечал Юрген Мольтман, вызвал вокруг Блоха «восхищение и одобрение», «волнение и широкий резонанс». А Иво Френцель полагал, что ему удалось понять, чем объясняется столь значительный «наплыв публики, восхищение и одобрение».

«Говорили, что вот появился человек, который, придя от Маркса и восточной доктрины, встряхивает людей, пробуждает их; человек, воздействующий на них как благородством своей личности, так и масштабом своих в высшей степени нетрадиционных мыслей»“.

📸 Эрнст Блох поливает цветы

История о том, как могила 🥰 Шеллинга помогла Эрнсту Блоху стать философом. Из известной биографии Блоха Der Hintern des Teufels. Ernst Bloch – Leben und Werk от Петера Цудайка (Кстати, как бы вы перевели название?):

„Как бы то ни было, в июле 1905 года Блох всё-таки сдаёт выпускные экзамены на аттестат зрелости, хотя и с грехом пополам. Впрочем, и на случай провала у него был готов запасной план: он собирался бежать в Швейцарию, а деньги на это должна была дать мать его лучшего друга, поскольку в Швейцарии философию можно было изучать и без аттестата зрелости.

«Что, философию? Да вы для этого слишком глупы!» — так, по преданию, воскликнул директор гимназии, носивший весьма подходящую фамилию Штумпф, когда узнал о намерении Блоха. Не пришли в восторг и родители, особенно отец, а ведь требовались и его разрешение, и его деньги.

Отец был человеком практического склада и ещё после получения сыном свидетельства об одногодичной школьной подготовке хотел забрать его из школы и отдать в ученики в магазин скобяных товаров; добиться от него согласия на столь бесполезное занятие, как изучение философии, казалось делом безнадёжным.

С другой стороны, самому Эрнсту Блоху, сыну бюргерской семьи из благополучного дома, похоже, едва ли приходила в голову мысль самостоятельно оплачивать своё образование.

Семья отправляется на отдых в швейцарский курортный город Рагац.

«Мы приехали вечером, и, выглянув из окна своего гостиничного номера, я увидел внизу, в лунном свете, кладбище с небольшим мавзолеем. Из окна толком ничего нельзя было разглядеть. Но когда на следующее утро я спустился туда, то обнаружил высеченную на стене надпись: „Здесь покоится🥰 Георг Фридрих Вильгельм Шеллинг. Этот памятник воздвиг ему в знак вечной благодарности его верный друг и ученик, король Баварии Максимилиан II“. Отец Макс, служащий Королевских баварских железных дорог, был впечатлён. Он увидел, что и с философией можно довольно далеко пойти, правда, лишь при условии, что проявляешь больше усердия, чем проявлял в школе я. И вот он, непостижимым образом, разрешил мне изучать философию — с условием, однако, что я буду посещать также лекции по праву, чтобы впоследствии иметь возможность стать адвокатом».

Всё это вовсе не обязательно происходило буквально так, но рассказ служит прекрасным примером блоховского искусства рассказывать меткие и выразительные анекдоты“.

📸 Фото из личного архива. Фото сделано ателье Иоганна Фетцера (1839–1927), фотографа из Рагаца (ныне Бад-Рагац, кантон Санкт-Галлен, Швейцария).

Из книги Bloch. Eine Bildmonagraphie (hrsg. vom Ernst-Bloch Zentrum, Suhrkamp, 2007):

«Рукопись моей книги „Атеизм в христианстве“ закончена; в конце лета она выйдет в составе собрания сочинений. Как ты знаешь, она посвящена тебе, в том числе в память о наших беседах [...]. И ты прав в том, что теологи – сущий крест, но зачастую, к сожалению, только они в важнейших вопросах хотя бы не окончательно забыли, что такое должный уровень. [...]

Кстати, в книге есть и глава о ложном оптимизме Просвещения, о Лиссабонском землетрясении и обо всём, что с этим связано. Связан ли со всем этим и злосчастный Атлант (с Шубертом или без него)? Мне всё же по-прежнему милее тот, кто под своей ношей идёт выпрямившись, — трансцендируя без трансценденции».

Письмо Адольфу Лёве от 24 марта 1968 года.

Отклик среди теологов отчасти основывался на недоразумении, которому, впрочем, сам философ не всегда возражал с достаточной решительностью. Они интерпретировали мысль Блоха как попытку примирить, с одной стороны, социально-революционные устремления теории Маркса, а с другой эсхатологическое представление о Царстве Божием. Философские понятия Блоха, например «трансцендирование без трансценденции», в ряде случаев истолковывались вопреки их смыслу. Так на протяжении десятилетий складывалась избирательная рецепция, сопровождавшаяся попытками заимствовать эти понятия, чтобы затем придать им христианское истолкование.

Теолог Хельмут Гольвитцер в своей рецензии поставил целый ряд критических вопросов с точки зрения читателя-теолога; вместе с тем он признавал, что Блох — поскольку тот, так сказать, «читал Библию против шерсти» — дал импульс к новому осмыслению христианской теологии, и в заключение так отозвался о книге:

«Тот, кто её прочтёт, получит всего Блоха, по-прежнему юношески свежего; перед ним предстанет своего рода развёрнутое оглавление всей его мысли, этого бесконечного варьирования одной, словно неисчерпаемой и не дающей перевести дух темы надежды — нашей надежды. То, что это итоговое, почти завещательное обобщение грандиозного труда всей жизни совершается в книге о Библии (достаточно оглянуться на ряд философов Нового времени: у кого из них можно было бы ожидать чего-либо подобного? Разве что у иудеев Г. Когена и М. Бубера, но уж наверняка не у иудея Спинозы; а у кого из неиудеев?), — отнюдь не случайность. Блох ни в коем случае не мог подвести итог своей мысли без Библии, и среди всех прочих книг мировой литературы и истории религий именно только на Библии. Знатоку Блоха эта книга не преподносит неожиданностей: хорошо знакомые топосы, излюбленные обороты и любимые цитаты встречаются на каждом шагу; новыми можно счесть разве что некоторые заострения. Но как итог и обобщение это великолепная для чтения книга, поистине благочестивая, глубоко религиозная».

Хельмут Гольвитцер. «Библия, прочитанная по-марксистски» // Verkündigung und Forschung. 1969. Т. 14. С. 11.

📸 На фото: Эрнст Блох и Карл Ранер, Мюнхен, 1964

У Томмазо Маури выйдет книга по позднему Шеллингу 🥰 в серии, где последнего очень любят. Общались как-то пару лет назад на одном мероприятии. Произвёл очень приятное впечатление специалиста, прежде всего, по философии мифологии. Но это видно и по содержанию грядущего издания.

В общем, будущее итальянского шеллингианства!

Саша Белый в роли Гурни Халлека и Дон Румата в роли Пола Атрейдеса в фильме «Трудно быть Тимоти Шаламе»

Начало...

Если теоэстетика работает с объектом, она становится христианским арт-праксисом. Создавайте прекрасные вещи, возвращайте христианству художественную смелость, не отдавайте культуру безвкусице. Прекрасная и вполне конкретная программа.

Если теоэстетика работает с субъектом, то одного прекрасного недостаточно. Она неизбежно приходит к вопросу о преобразовании самого способа видения, а значит, к метанойе, благодати и откровению. И здесь теоэстетика начинает растворяться в собственно христианском богословии.

В первом случае она сохраняет самостоятельность, но теряет метафизическую радикальность, во втором приобретает радикальность, но теряет самостоятельность.

И ещё раз про революцию ревеляцией. Она мне кажется продуктивнее, она пытается сегодня преодолеть эту критику Просвещения в отношении теологии (современная теология не может просто потребовать послушания откровению, не вступая в рациональное обоснование), в то время как теоэстетика в некотором смысле, как я это увидел из текста манифеста, предлагает войну прекрасным по причине ужасающей тревоги от текущей реальности (все эти «мы живем в эпоху постправды, ИИ, войн, пластмассы», «Мы должны положить предел этому безумию!» и тд есть неудержимый симптом времени, самодиагностика изнутри самого мира и от того закупоривания сознания, это и есть уже симптом обострения идеологической тревоги и необходимости сбросить всё, т.е. объявить войну миру, оставаясь в нём, в данном случае войну прекрасным, что побуждает почувствовать некоторый холодок по спине).

Трезвение прекрасным (т.е. на самом деле практика, которая слышна как призыв преображать все деланием своего труда, к творчеству) – да, но борьба прекрасным (т.е. на самом деле когда первична новая теория) – нет. Конечно, было бы наивно считать теоэстетов эдакими юродивыми от прекрасного, что вот они только о хорошем, а на боль и страдания закрывают глаза (я так и не думаю).

Мне очень понравился пассаж про призыв к деланию и творчеству, про устремленность к будущему, про мирянскую культуру. Но почему же активация этого творчества должна исходить обязательно из враждебности. Манифест говорит: «грешные люди заполняют пространство культуры своими насаждениями — тернии и волчцы взращивают они. Куда ни посмотри, везде их сорняки всходят». Это тоже довольно несправедливый упрёк, в мире есть множество примеров реализации христианских идей новыми формами. Потому это звучит несколько самонадеянно и провинциально, ретроградно как-то.

А ещё мне не хватает предъявление союзников в этом деле. Только симптоматика врагов. Хотя в конце потом заявляется: «пусть расцветают все цветы, но не соперничают друг с другом! Ибо у подлинной красоты нет врагов, кроме мертворожденных!»

И получается, что временами эсхатологическая тревога превращается в культурную диагностику, а культурная диагностика в мобилизационную риторику.

Слабость здесь, мне кажется, состоит в том, что сначала приходится объявить мир эстетически проигравшим, чтобы получить право его преображать. Парадокс теоэстетики состоит в том, что, желая вернуть богословию непосредственность божественного самоявления, она вынуждена сделать прекрасное теоретическим объектом; тем самым событие явления рискует вторично подчиниться понятию, призванному это явление освободить.

Красота присутсвенна и всепроникающа, как воздух, и странно было бы против неё восставать, но откровение революционно не потому, что сообщает нам проект нового мира, а потому, что лишает нас возможности окончательно закрыть мир нашим проектом, будь то эстетическим, тёмным, радикальным или ещё каким-либо.

Пока слушал доклад Дугласа Хедли, профессора из Кембриджа, прекрасного специалиста по неоплатонизму и воображению, ценителю Шеллинга и русской философии и много ещё чего, доклад о метафизике красоты, почти всецело посвященный Роджеру Скрутону, вспомнил о манифесте теоэстетики. Но не столько вспомнил, сколько открылось время. Поэтому решил поделиться рядом размышлений. Как я уже неоднократно здесь писал, я приветствую многообразие проектов, дело не в каком-то плюрализме в отношении теологии, дело в искренней и глубокой работе ума и духа достойных людей нашего сложного времени, к которым безусловно относится Алексей.

Я никогда не высказывался о теоэстетике публично. Хотя я и отношусь к этому проекту с особой симпатией, но мне кажется, само направление теоэстетики содержит какое-то казусное противоречие. Сам факт экстракции трансценденталии прекрасного из недр божественной трансцендентности уже говорит о противоестественной механике этого процесса, о наложении границ на свободу божественной жизни. Я поясню этот момент ниже.

Но всё это напоминает концептуальное высечение из самого по себе прекрасного камня, созданного жизнью мира и божественным промышлением чего-то сверх меры прекрасного и потому несвободного. Да и сам жест построения теологии прекрасного уже может оказаться подозрительным с точки зрения той онтологии, которую эта теология хочет защитить. Мы как будто вырезаем из живого события мира определённый аспект, превращаем его в самостоятельную трансценденталию, а потом начинаем выяснять её отношение к Богу. То, что в жизни было нераздельно, в понятии оказывается расчленено.

Вторая проблема - эстетическая нормализация. Не появляется ли здесь механизм, посредством которого такая нормализация может стать репрессивной. Кто знает, какие чувства воспитаны правильно? Кто определяет «благородное»? Как отличить преображение желания от его дисциплинирования?

В манифесте существуют две логики, которые не вполне примирены. С одной стороны, манифест предупреждает возможные обвинения теоэстетики в её желании уничтожить всё некрасивое. С другой стороны, появляется правильная красота и кажимость красоты; воспитанные и невоспитанные чувства. Здесь как будто не хватает философского предохранителя от нормализации самого восприятия. А ведь это существенно, т.к. выстраивается чрезвычайно жёсткая система определения того, как человеку надлежит чувствовать.

Ещё подумалось, что сама по себе критика теоэстетики, исходя из самого содержания теоэстетики, как бы предполагает очень быстрое соскальзывание в борьбу с прекрасным, и даже сами критикующие невольно могут оказаться в этой позиции, защищая безобразное, что вовсе не означает, что они не любят и не ценят красоту. Я бы сказал, что критика теоэстетики само по себе занятие неблагодарное и непродуктивное. Теоэстетика – прекрасное явление, но лишь как явление, как умиротворение при молитве, как прогулка вдоль моря, как внезапное озарение при соцерцании картины в галерее. Оно имеет место быть. Но, да простят меня теоэстеты, я не вижу в недрах самого проекта его подрывной теоретической силы, необходимой в этом суровом мире философий. В Евангелиях вижу, здесь – нет.

Поэтому, мне кажется, сама теоэстетика несколько противоречива по своим целям, и если это не искусство, не работа с объектами, а с субъектом, то она по определению приходит к революции ревеляцией, к понятию откровения, а если только лишь искусство, то что же – это замечательный повод облагородить море безобразного и безвкусного искусства, такой своеобразный христианский арт-праксис.

Продолжение...