Начало...

Если теоэстетика работает с объектом, она становится христианским арт-праксисом. Создавайте прекрасные вещи, возвращайте христианству художественную смелость, не отдавайте культуру безвкусице. Прекрасная и вполне конкретная программа.

Если теоэстетика работает с субъектом, то одного прекрасного недостаточно. Она неизбежно приходит к вопросу о преобразовании самого способа видения, а значит, к метанойе, благодати и откровению. И здесь теоэстетика начинает растворяться в собственно христианском богословии.

В первом случае она сохраняет самостоятельность, но теряет метафизическую радикальность, во втором приобретает радикальность, но теряет самостоятельность.

И ещё раз про революцию ревеляцией. Она мне кажется продуктивнее, она пытается сегодня преодолеть эту критику Просвещения в отношении теологии (современная теология не может просто потребовать послушания откровению, не вступая в рациональное обоснование), в то время как теоэстетика в некотором смысле, как я это увидел из текста манифеста, предлагает войну прекрасным по причине ужасающей тревоги от текущей реальности (все эти «мы живем в эпоху постправды, ИИ, войн, пластмассы», «Мы должны положить предел этому безумию!» и тд есть неудержимый симптом времени, самодиагностика изнутри самого мира и от того закупоривания сознания, это и есть уже симптом обострения идеологической тревоги и необходимости сбросить всё, т.е. объявить войну миру, оставаясь в нём, в данном случае войну прекрасным, что побуждает почувствовать некоторый холодок по спине).

Трезвение прекрасным (т.е. на самом деле практика, которая слышна как призыв преображать все деланием своего труда, к творчеству) – да, но борьба прекрасным (т.е. на самом деле когда первична новая теория) – нет. Конечно, было бы наивно считать теоэстетов эдакими юродивыми от прекрасного, что вот они только о хорошем, а на боль и страдания закрывают глаза (я так и не думаю).

Мне очень понравился пассаж про призыв к деланию и творчеству, про устремленность к будущему, про мирянскую культуру. Но почему же активация этого творчества должна исходить обязательно из враждебности. Манифест говорит: «грешные люди заполняют пространство культуры своими насаждениями — тернии и волчцы взращивают они. Куда ни посмотри, везде их сорняки всходят». Это тоже довольно несправедливый упрёк, в мире есть множество примеров реализации христианских идей новыми формами. Потому это звучит несколько самонадеянно и провинциально, ретроградно как-то.

А ещё мне не хватает предъявление союзников в этом деле. Только симптоматика врагов. Хотя в конце потом заявляется: «пусть расцветают все цветы, но не соперничают друг с другом! Ибо у подлинной красоты нет врагов, кроме мертворожденных!»

И получается, что временами эсхатологическая тревога превращается в культурную диагностику, а культурная диагностика в мобилизационную риторику.

Слабость здесь, мне кажется, состоит в том, что сначала приходится объявить мир эстетически проигравшим, чтобы получить право его преображать. Парадокс теоэстетики состоит в том, что, желая вернуть богословию непосредственность божественного самоявления, она вынуждена сделать прекрасное теоретическим объектом; тем самым событие явления рискует вторично подчиниться понятию, призванному это явление освободить.

Красота присутсвенна и всепроникающа, как воздух, и странно было бы против неё восставать, но откровение революционно не потому, что сообщает нам проект нового мира, а потому, что лишает нас возможности окончательно закрыть мир нашим проектом, будь то эстетическим, тёмным, радикальным или ещё каким-либо.