Пока слушал доклад Дугласа Хедли, профессора из Кембриджа, прекрасного специалиста по неоплатонизму и воображению, ценителю Шеллинга и русской философии и много ещё чего, доклад о метафизике красоты, почти всецело посвященный Роджеру Скрутону, вспомнил о манифесте теоэстетики. Но не столько вспомнил, сколько открылось время. Поэтому решил поделиться рядом размышлений. Как я уже неоднократно здесь писал, я приветствую многообразие проектов, дело не в каком-то плюрализме в отношении теологии, дело в искренней и глубокой работе ума и духа достойных людей нашего сложного времени, к которым безусловно относится Алексей.

Я никогда не высказывался о теоэстетике публично. Хотя я и отношусь к этому проекту с особой симпатией, но мне кажется, само направление теоэстетики содержит какое-то казусное противоречие. Сам факт экстракции трансценденталии прекрасного из недр божественной трансцендентности уже говорит о противоестественной механике этого процесса, о наложении границ на свободу божественной жизни. Я поясню этот момент ниже.

Но всё это напоминает концептуальное высечение из самого по себе прекрасного камня, созданного жизнью мира и божественным промышлением чего-то сверх меры прекрасного и потому несвободного. Да и сам жест построения теологии прекрасного уже может оказаться подозрительным с точки зрения той онтологии, которую эта теология хочет защитить. Мы как будто вырезаем из живого события мира определённый аспект, превращаем его в самостоятельную трансценденталию, а потом начинаем выяснять её отношение к Богу. То, что в жизни было нераздельно, в понятии оказывается расчленено.

Вторая проблема - эстетическая нормализация. Не появляется ли здесь механизм, посредством которого такая нормализация может стать репрессивной. Кто знает, какие чувства воспитаны правильно? Кто определяет «благородное»? Как отличить преображение желания от его дисциплинирования?

В манифесте существуют две логики, которые не вполне примирены. С одной стороны, манифест предупреждает возможные обвинения теоэстетики в её желании уничтожить всё некрасивое. С другой стороны, появляется правильная красота и кажимость красоты; воспитанные и невоспитанные чувства. Здесь как будто не хватает философского предохранителя от нормализации самого восприятия. А ведь это существенно, т.к. выстраивается чрезвычайно жёсткая система определения того, как человеку надлежит чувствовать.

Ещё подумалось, что сама по себе критика теоэстетики, исходя из самого содержания теоэстетики, как бы предполагает очень быстрое соскальзывание в борьбу с прекрасным, и даже сами критикующие невольно могут оказаться в этой позиции, защищая безобразное, что вовсе не означает, что они не любят и не ценят красоту. Я бы сказал, что критика теоэстетики само по себе занятие неблагодарное и непродуктивное. Теоэстетика – прекрасное явление, но лишь как явление, как умиротворение при молитве, как прогулка вдоль моря, как внезапное озарение при соцерцании картины в галерее. Оно имеет место быть. Но, да простят меня теоэстеты, я не вижу в недрах самого проекта его подрывной теоретической силы, необходимой в этом суровом мире философий. В Евангелиях вижу, здесь – нет.

Поэтому, мне кажется, сама теоэстетика несколько противоречива по своим целям, и если это не искусство, не работа с объектами, а с субъектом, то она по определению приходит к революции ревеляцией, к понятию откровения, а если только лишь искусство, то что же – это замечательный повод облагородить море безобразного и безвкусного искусства, такой своеобразный христианский арт-праксис.

Продолжение...