Я хочу, чтобы ты смотрел на меня вот так. Как мальчишка, который впервые увидел порно, а потом забывал меня, как угодно; ковырял в голове, лечился амбулаторно где нибудь у Стравинского на задворках страниц,никем никогда не чтенных.
Я хочу чтоб ты смотрел на меня вот так — как сидевший, у которого на руках весь набор чтоб оставить их в дураках и на крайний случай есть в рукавах чтоб уж точно наверняка.
Я хочу, чтобы ты смотрел на меня — хотя бы чтобы смотрел, если уж превратил мое сердце в мишень для стрел, то будь добр вытаскивать их оттуда, а то мечишься за спиной — Искариот Иуда,а на взгляд в лицо не хватает сил.
Свои люди, Сочтемся на перепутье И плохо больше не будет, Ты только смотри в лицо —
Я давно не воняю любовью, И выиграны все мои бойни, И мною прожиты сотни Сказок с хорошим концом.
В беспростветном течение маят Нам наш маятник отмеряет Слишком мало, никто не знает Где последний ресничный взмах.
И будет неважно время, Мы,избавившись от материй, Будем слепо друг в друга верить И найдёмся на пустыре.
Там смешна безнадежность фарса Наших жизненных реверансов, Пустота. Чистота альянса. И неважно кто как смотрел.
И неважно кто кому должен Мы касаемся, но не кожей, Этот путь так прекрасно сложен, Доживём ли мы до утра?
Мы встречаемся,но не телом, Занимаемся,но не делом, Тихим шагом идём к пределу. Ну,что же. До встречи там.
Счастье мое, давай пересмотрим Догвилль, и ненадолго забудем, что кто-то из нас умрет,
сложим на полочку вытесненные боли и подожжём её.
Как обнимать тебя больно и жить так страшно,деньги кончаются,кружится голова.
Мы так хотим побыстрее узнать что дальше, игнорируя повторения всех «вчера».
Радость моя, давай пересмотрим Догвилль, вспомним о чем-то важнее, чем стыд и рот, маленькие и слабые наши роли режиссер прописал иначе, но ты упёрт;
когда вместо теплого нежного мягкого поцелуя ловишь от мира крепкий удар под дых и просишь ещё, бессознательно критикуя ты срываешься на безголосый упрямый крик, и бесконтрольно топаешь, жизнь кляня смотришь под ноги, забыв, что весь мир в руках, а всевышний Триер поглядывает на тебя и думает: «во дурак»
Расскажи, каково это, я так хочу понять: когда ты с тараканами делишь диван-кровать. Каково это? ночь, потолок и крик, там за стенкой вот-вот отойдет старик, и твоё одиночество бьёт изнутри под дых, расскажи, каково это быть как ты?
А скажи, это жизнь в коммуналке твоя дрессура? Почему твои фразы — наглядный пример абсурда? Почему ты кричащим дамам ладонью сжимаешь рот и лишь скрип пружин вас сожителям выдает.
Расскажи каково это, я так хочу помочь, мне так больно смотреть как тебя пожирает ночь, как ты завтра напьешься, Томку возьмёшь за грудь и она будет плакать — ты же доволен будь.
Ты послезавтра трезвый. Почерк твой будет твердый. Мамочка будет плакать. Томочка будет мёртвой. Ты будешь белым телом в чёрной тюремной робе, "— Тома сама хотела! Я б просто так не трогал"
Расскажи каково это: клей, мамин плачь, разбой, расскажи какова на вкус эта молодость = боль, расскажи мне чем пахнет в твоих кошмарах, Если завтра мёртвой найдут Тамару — я сегóдня хочу говорить с тобой. Каково?
Мое последнее свидание до того, как встретить своего супруга, было настолько пугающе отвратительным, что пришлось писать стих. После встречи с этим персонажем меня преследовали кошмары, как меня находят мертвую в канаве. Внешне симпатичный и высокий парень приглашал меня к себе в коммунальную квартиру в маленьком городе и говорил не удивляться, если он когда-нибудь изменит мне со своей сестрой. За чашкой кофе он рассказал о том, как пришел к буддизму после долгого употребления тяжелых наркотиков и не видит ничего страшного в том, чтобы «воспитывать» партнершу физически. Второго свидания не было, после чего он сказал : «с такими требованиями к мужчинам, ты никогда не выйдешь замуж». Мои требования к мужчинам: 1. По возможности, не долбаеб.
Боже, прости мой взгляд, что так пуст и сер, мои руки, что боли с трудом не знали, и что лучше цветов — шедевральный твоих созданий для меня перевод на Сбер.
Извини меня, что такая дурная дочь, я ищу тебя много лет в своем нищем сердце, но от лжи и боли там мало места, и меньше каждую ночь.
Мне неважно как, но спасибо, что сохранил; мое тело всегда в тепле и комфорте спален, и от трех тюльпанов в сверкающем целофане, от прямых дорожек и жгущих игл.
От плохих мужчин и хороших женщин, получаю больше, а стою меньше, и все это до крови мне эго чешет, а я жадно хочу еще.
Я хочу тебя отыскать скорее, но вокруг ложь, похоть и бакалея, взгляд все жестче, пустей, серее и в груди все сильней печёт.
А что если я говорю лишь то, что ты хочешь услышать и не иначе? Жесты отточены на все сто, мимика с голосом многозначны, руки волнуются должным образом, взгляды точны, как стрела в мишень, взрывы характера — газ и тормоз и — я беру тебя самым тупым клише.
Где у них красота — у меня лишь изъян и я снова кричу до пота,
моя жизнь — это тысяча разных нельзя и парочка "ну, посмотрим"
это сотни оценок, десятки клише, не могу/не хочу/не буду. до последней секунды держалась. Туше. Я себя подаю на блюде.
Вот такую "не очень"/"сойдет"/"на три", вот такую "да бля, опять" лучше точно не будет, приятного, жри, меня можно употреблять, я привита, здорова, без ГМО и всецело пригодна для пищи: сердце — высшего сорта, с мясцом бедро, маринованный разум — чищен
Танго снега подсветят бездушные фонари и огни светофоров и фар озарят проспект —
зимний вечер играет по правилам. Говори. Говори и свой взгляд тормози на мне
не за тем, чтоб под музыку зимних стуж целоваться как два дебила среди аллей, чтоб потом вся любовная гниль и чушь вытекала из лживых ртов в глубину ушей,
не за тем, чтоб ты в нужный момент сказал о красивых губах/ как я часто снюсь/ о манере курить на которую резко встал/ о вселенной в глазах/ пресловутое: «я коснусь твоей нежной души, излечу и возьму себе и спасу твоё сердце, оно сейчас в темноте...»
ни дай бог тебе ляпнуть весь этот бред, не за тем мы здесь, слышишь? Мы не за тем.
Не за тем, чтоб ещё по одной, и Uber, и вот кухня и Наутилус, «да, кофе буду», и вот я на твоих коленях, вот свет погаснет...
не за тем на меня смотри, Дон Жуан несчастный,
а за тем, чтоб увидеть на полсекунды в самом центре зрачка смех иуды, улыбку будды, ухмылку вселенной, усмешку божью.
Нам прощаться пришла пора, наконец-то, Господи! Так бессмысленно ждать утра. Слезы счастья гроздьями, говорю не «до скорых встреч» и даже не «до свидания», а едва ли касаясь плеч:
«Отпускай меня»
И закончатся феврали где темно и колко, пусть сползут тела по двери ради драмы только,
мы так страстно блюдём клише — режиссёр ликует, но тебя и меня уже даже не существует.
Нам прощаться пора теперь, до нескорой встречи, а в контексте земных дней
С днём святого никотина. Я любила вас так сильно, Что по сей день рот болит — о любви той говорит.
Всем своим плужавым сердцем, Всей душонкой, слабым тельцем, Всем чем можно было только Я любила вас, подонков.
И когда в слезах подушка, И в вине губа и кружка, А по коже рук и ног Пробегает мокрый ток — Не до всех этих влюблённых, Валентином окрылённых, Не до розовых картонок — Разве есть от оных толк?
С днём святого никотина, Красной водки с гренадином, с днём блондинистой блядины продающей после трех.
С днём французского романа, с днём соседа-наркомана, С днём наушников, раммштайн,и психологов онлайн.
С днём чего угодно впрочем, с днём удуший и пощёчин, С днём фасоли, с днём сурка, Кофе с пенкой молока, С днём любви к себе и маме, К мыльной опере и драме, К раскаленному углю С днём всего, что я люблю
Все дороги вели в тупик, А все радости через боль, Поучаствовав в сотне битв Проебала все до одной, И с ума сходя по ночам, Задыхалась в своих «прости», дарила себя сволочам — их, казалось, сам черт крестил, и учил их больнее рвать, поцелуями кровь цедить, а я голая в их дворах продолжала кричать «прости».
Как же, все-таки, хорошо.
меня выняньчила истерика, меня выпрямил страх и шок, подбодрил лысый хуй из телика, отрезвил тот, кто не пришел
в самый острый и дикий криз, в крюк закручиваясь от спазма, превратилась в больной каприз постиронии и сарказма
и теперь я — молчащий друг, если крикнуть мне: «помоги» я конечно же помогу тем, что буду стоять вдали
и смотреть, как тебя спасёт кожу жгущая тишина, разрывающийся твой рот, хрустом выгнутая спина, под ногтями ошметки щек, и когда ты заснешь в тепле тебе станет так хорошо — хорошо как мне.
От меня пахнет кофе, Kenzo, зимой, От неё пахнет чаем, Chanel и летом. Она говорит тебе ласково "мальчик мой", А я не хочу ничего говорить об этом.
Ты женился на ней в июле, я не пришла. Она родила тебе сына холодным августом. Я для тебя незакрытый больной гештальт, я — истерия, я — сумасшествие, я — ругательство.
Я вышла замуж в апреле, ты не пришёл. Я родила ему дочку июньской ночью. Ты для меня — лишь сопливый и злой стишок. Ты — мой оскал, зашифрованный в каждой строчке.
Я теоретик и знал глубины, и знал основы, и знал нюансы, но, друг, как только её увидел, я разучился всего бояться.
Я алкоголик без чувства меры, я чёрный конь без узды и принца, глаза в глаза с ней — и в стратосферу, минуты хватит, чтоб просветлиться.
Я помню: вьётся вкруг шеи время, а я читаю ей стих про вечность, был ею найден — для всех потерян, и умирать с ней намного легче, чем в одиночку уткнуться в простынь, и по ночам звать святую деву, мешать колоду настолько просто когда уверен, что королева на скатерть ляжет беспрекословно.
Я отпустил её. Было больно.
друг... мне паршиво, плесни издёвкой, не говори со мной, как с дебилом!
Нас с ней связала одна верёвка я натираю её хоз.мылом.
она смеётся, ведь сила в правде — кишка тонка и веревка тоже, я захлебнулся в своей браваде и сею шрамы на поле кожи.
я задыхаюсь. ломаю пальцы, встаю и снова бегу навстречу.
Я разучился всего бояться; опять читаю ей стих про вечность.
Комплимент цвету глаз, недосказанность фраз, резко с силой на газ — пусть.
Это было так часто, что помню вкус подступающих к горлу слёз, как обычно кричу, как обычно напьюсь, попрошу у богов склероз, но, давай только не мы, умоляю, не мы, у меня же нет столько сил.
Позапрошлый мудак по интриге судьбы душу дóнельзя износил и
я терпеть не могу удушающий страх и из виски высасывать горечь, 35 сигарет, синяки на ногах, туш на красных щеках. Полночь. На морозе зализывать раны чулку, полбутылки Джим Бим и счет, а спидометра стрелка на правом боку похоронит меня вот-вот. Черт.
Это дьявольский круг, лишь бы только не мы, Подавляю в себе рефлекс. Навсегда убивает любовь алгоритм: комплимент→ поцелуй → секс.
Я же знаю все от и до наизусть, эти игры глаза в глаза, имитирую страх, кладу руку на пульс, и делаю, что нельзя. каждый раз безотказно, открытый дебют, сорок самых банальных ходов, мат, после «грустные девочки много пьют пьяные мальчики много грустят», стой. Давай только не мы, давай только не нас похоронит во снах март. У последней любви только две пары глаз и обе всегда горят
