Катя Пепельница

Где у них красота — у меня лишь изъян
и я снова кричу до пота,

Моя жизнь — это тысяча разных нельзя
и парочка "ну, посмотрим"

это сотни оценок,
десятки клише,
не могу/не хочу/ не буду.
до последней секунды держалась.
Туше.
Я себя подаю на блюде.

Вот такую «не очень»/«сойдет»/«на три»,
вот такую «да бля, опять»,
лучше точно не будет,
приятного,
жри,
меня можно употреблять,
я привита,
здорова,
без ГМО,
и всецело пригодна для пищи
сердце — высшего сорта,
с мясцом бедро,
маринованный разум — чищен

Ничего не могу поделать,
прости пожалуйста,
мы хотели быть сильными —
(мало ли, что хотели)
и готовыми сердце вырвать лишь ради шалости,
малолетками метакухни под Коктебелем,
они там
пятистопным ямбом рифмуют «хуй»,
они там, где-то между реальных веток,
я до боли в груди этих «их» люблю,
метакухонных малолеток,
пока годы печатью кладут на меня рубцы
от улыбок,
от нервов,
от горести поражений,
я в который раз перечитываю Сунь-Цзы,
чтобы снова понять, что искусство любви важнее,
и мой выдох бережно тих,
боюсь потревожить мир,
я пишу себе стих, они думают
это им,
и пытаюсь себе внушить,
что попутчиков слева нет.
поразительная наивность
для девочки
моих лет.

Мои сверстницы были юными и фигуристыми красотками, пока я ничего не ела и становилась еще уродливей. РПП, всплеск гормонов, влюбленности
без тактильности и взаимности —
мне внушили вину за чувства и за желание стать красивее.

Первый секс строго по расписанию — когда мама с законом позволили, я не очень хотела, но в принципе, все ебутся — мне тоже надо бы.

Нет, никто меня не насиловал, подворотен, ударов — не было, и трусы никогда не рвал на мне здоровенный и злой амбал,
но осадочек неприятненький от всей этой неловкой юности, мне изрядно подпортил психику и доверие к миру базово.

Когда в следующий раз раззявишь рот, чтоб хуйню свою высрать девочке, мимоходом идущей в юбочке, что она виновата в чем либо,

Я еще расскажу историю:

На сей раз я была роскошная, в облегающем, вызывающем, пьяном виде лежала в месте где ну уж точно нельзя лежать. Он спросил меня: «ты уверена?», он спросил меня «ты готова прям?», он спросил меня а не буду ли
я на утро о нём жалеть.

И он встал с меня,
и поднял меня,
и обнял меня,
он любил меня,


И не взял меня

Никакие колготки в сеточку, вырез глубже чем разрешается и похабная кройка платьица не смогли ему помешать.
А те самые шорты синие,
или бежевый первый лифчик-топ,
спровоцировали на все это,
получается,
ахуеть

Смотри как мы с тобой поступим: ты прямо сейчас завалишь ебучку, знающую как лучше, ведь

я была красивой и робкой десятилетней малышкой, в день когда в мой рот шмыгнул скользкий язык ублюдка на несколько лет постарше. Мои «нет» были то ли тихими, то ли похуй на них было в принципе, но факт — фактом, он выпил пива и
мой рот оцепило ужасом.

И не надо мне блять рассказывать
про открытое тело и манкий взгляд — на дворе летний день, а я девочка в синих шортиках,
у которой в тот день стало грязное ее маленькое субтильное
не имеющее фигуры и сексуальных признаков
тело.

Запах пива по сей день проклятый, поцелуй первый нагло спиздили, я боюсь до сих пор выходить одна и всегда виновата в чем либо.

Мое тело росло отдельно и обрастало защитным панцирем, когда выросло и над ребрами — стало как-то не очень выглядеть, но мой дед их тогда потрогал и сказал что теперь я взрослая.

Мне самой себе объяснить бы, что скрывается во грехе,
что стихи — это не искусство — а ожоги на языке,
что в божественном протоколе — обязательно созидание,
сослагательные глаголы — не являются оправданием,

Правда ценится только тем лишь, что сладка и приятна ложь,
если кажется нищим дервиш — ты дешевле его подошв,
и чем больше гусиных лапок потопталось около глаз,
тем отчетливей понимаешь, что прав Гегель был, а не Маркс,

Объяснить бы себе хотя бы, что любовь это многим больше,
чем гулять по телам губами и приятная дрожь по коже,
что гниль тоже земле полезна,
что война за мир невозможна,
кровь содержит в себе железо
нож добывший её — тоже,
что нельзя разбудить насильно сладко спящего на стекле,
если кажешься некрасивым — то позволил смотреть не тем,
страх потери претит свободе, а свободу не потерять,
объяснить бы себе всё это,
никому чтоб не объяснять.

Боже, прости мой взгляд, что так пуст и сер,
мои руки, что боли с трудом не знали,
и что лучше цветов — шедевральный твоих созданий,
для меня перевод на Сбер.

Извини, что такая дурная дочь,
я ищу тебя много лет в своем нищем сердце,
но от лжи и боли там мало места,
и меньше каждую ночь.

Мне неважно как, но спасибо, что сохранил;
мое тело всегда в тепле и комфорте спален,
и от трех тюльпанов в сверкающем целофане,
от прямых дорожек и жгущих игл.

От плохих мужчин и хороших женщин,
получаю больше, а стою меньше,
и все это до крови мне эго чешет,
а я жадно хочу еще.

Я хочу тебя отыскать скорее,
но вокруг ложь, похоть и бакалея,
взгляд все жестче, пустей, серее
и в груди все сильней печёт.

Равняйсь.

Не беги,
умоляю,
от страхов, ссутулясь,
не будь среди этих трусов,
держи равновесие даже целуясь,
как завещал Бутусов.

Всё проходит, как мерзкий апрельский снег,
только наша любовь не в счёт,
если будешь сильнее, чем эти все —
значит всё это скоро
пройдёт.

Смирно!

Стой, заземлись, обними сам себя
в перекур между сном и явью,
как бы ни был суров гордый нрав ноября,
сохраняй верность пьяному маю,

Всем здесь страшно, и больно здесь тоже всем,
все мы дети в чехлах из взрослых,
чем быстрее бежал из прогнивших систем,
тем сильнее застрял.
Всё просто.

Вольно...

... выдохни.
справимся.
плечи вниз,
стой без страха, расслабив тело,
можно вечно плутать в лабиринте реприз,
по ошибкам прыжки пробелом.

Выходи
из спирали
бесцельных драм,
от себя бежать слишком больно.
Ты — весь мир.
Ты — везде.
Обними себя сам,
и расслабься,
р а с с л а б ь с я....

...вольно

Взгляд уперев в вензеля шерстяные на красном ковре, тыча пальцем внутри,
малыш захолустной панельки России боится заснуть один.

Вот узор поплывет и слезинки впитает край от выцвевшего белья,
пока он засыпает, его обнимает колючий озноб февраля.

Утро холодом выдернет нас из постели, и опять Aquafresh, Nescafe и LD —
неизменные всадники новой недели,
новой только по цифрам на календаре.

Мне так холодно, Господи, больно и тошно, и усталость кусает мне мышцы и грудь, а внутри меня та одинокая крошка, что не может никак уснуть. Ниспошли мне смирения малую толику, на душе ведь не счесть рубцов, потерявшая смысл многолетняя хроника лишь морщинит мое лицо, я баюкаю сердце в ладонях истрепанных под скулящие «баю-бай», что-то в нём обещает мне ласковым шепотом, что когда-то пройдет февраль

Ляяяя та ты шо😮

И мне зарядит оплеуху судьба в надежде подсказать
как делать надо,
как не надо
и как вообще сука нельзя,
но я опять
полезу в воду не зная броду
и вода
всего плюс два,
она чернеет
и нет там дна.

А я опять на газ на красный,
опять свернула под кирпич,
там тело всмятку лихорадит, кошмар
и сонный паралич,
там щеки щиплет на морозе от рассекающих их слез,
хоть в целом похеру на щеки, на слезы, боль и на мороз —
за ситуацию досадно —
клялась что «не», но снова я
раздетой, вспоротой и пьяной курю у двери декабря.

Вселенная пошлет не знаки, а на три буквы — поделом.
Ступаю шаг — разрыв мениска и пятиместный перелом,
меня, как псину, мокрой мордой в последствий кучу ткнет судьба,
но я опять ныряю в омут где нету дна и минус два.

Жизнь в целом можно описать
Пятью стихами Губермана:
Обидно крайне умирать,
Пожив так неприлично мало,
Кто будет, если меня нет,
ломиться в двери?
Ходить куда-то не туда
совсем не с теми?

Попутный ветер обругав за холод в спины,
Мы все себя до пор сих не простили
За жгучее желание в костях
Быть теми, кем никак не можем стать.

Пощупать счастье мне никак не удается,
Из пальцев ускользает суть момента;
Я словно для кротов дневное солнце
И проститутка в мире импотентов

Ненавижу сопли,
упрёки,
кирке,
Я сильнее всех (если вдруг кто спросит),
но прильну губами к резьбе бутылки
в декабре,
мне исполнится
28.

У меня в руке тридцать три ладони,и у них такие родные пальцы,

снова нервное что-то под сердцем стонет, но по нотам, так что́ — нельзя придраться.

Только быть бы мне тише,
спокойней,
крепче,
и уже, наконец, проработать папу,

но раздевшись и гордо расправив плечи, я опять вхожу в свой любимый паттерн.

Помоги мне, боже,
простить ублюдков,
научиться верить,
не жить впустую,
умоляю,
дай мне
еще минутку,
и я сильнее разочарую:

у меня есть деньги, есть секс и внешность, от меня у пары мужчин паничка, психи с криками резко сменяет нежность, я — упрек, я — холод, я невротичка, в этой жизни уже нихера не надо, ни любви ни нежности — я наелась, не ищу нигде ничьего ни взгляда, ни намека, мне так
всегда хотелось,

но.

Знаю, скоро совсем посереет небо, в мой динамик снова ворвутся барды, снег на темя посыпется мне, как пепел и я взвою, вспомнив, как больно падать,
мне не выреветь этого, мне не скрыться, лишь декабрь кладёт на дороги проседь — как я снова теряю все маски-лица, мне опять исполняется
28.

«кем ты вырастешь»/«кем ты станешь» звучало из каждой щели,
каков итог?

скоп проекций и ожиданий обрушили в колыбель и
вот я никто.

мне плюются в лицо с вершин,
тех,
которых я не достиг

и теперь вместо запятых
в моей речи звучит
«прости»

Стремительно летели ноябри,
с деревьев шумно падала латунь,
давай в сто первый раз проговорим
все правила и тонкости «люблю»;
грань слишком соблазнительно тонка,
и все равно находится предлог,
по экспоненте вниз твоя рука,
глубокий вдох…

Что чувствуешь, когда тугая тьма
Сжимает горло нервным комом слез?
Шагами пьяными под шелест ноября,
Несет очередной прощальный тост,
И уронить стоящих крепче всех,
Поставить командиров в хвост полка,
Святым подбросить самый страстный грех,
Чтоб дать понять насколько же тонка

Граница между «можно» и «нельзя»,
И между «я хочу» и «я боюсь»,
«Я рядом» и «плевать, я же сказал
что занят и потом перезвоню»,

Летели мимо наши ноябри,
С деревьев шумно падала латунь,
А мы
Горели — тлели, таяли — текли,
но брали себя в руки к декабрю

Если б Андрюша в школе не решал за меня задачи
по физике, химии и математике, все было бы по-другому, или не было бы, я не знаю. Но


Андрюша был слишком влюбчивый — спасибо тебе, Андрюша,
ни черта кроме Фета и Тютчева
не запомнилось, потому что:

в классе у первой выросла грудь,
а по парте сосед — отличник,
мне было просто понять лит-ру
сколько-нибудь прилично,
всё остальное решал мне он —
синус, косинус, площадь, радиус,
Джоуль, Паскаль, Архимед и Ом,

Когда выросли — мы потрахались

ну, не то что за аттестат,
а скорее по старой дружбе,
это было семь лет назад,
странный секс в стиле экстра фьюжен,

А я так и осталась дура
без малейшего представления,
как работает сверхструктура,
обитая внутри материи
и живу теперь наугад
и наощупь, не зная правил,
притяжение — лишь назад,
у фигуры поплыли грани,
уравнения в голове
с переменными в виде членов
не решаются по сей день,
нет ответа для тех примеров,
что подбрасывает судьба
я в законе инерции
— тело,


жаль, что только Андрюша знал
что и как мне делать.

Давай так;
я буду делать вид,
что стесняюсь смотреть в глаза.
ты будешь делать вид,
будто веришь в застенчивость поз.

Пальцы волнением мять (пряди волос — нельзя;
слишком приторно и нелепо, романтический передоз)

Давай имитировать тайну, интригу и лёгкий бред,
скрывая усталость от этих
банально-дешёвых драм,
ты исподлобья смотришь —
а я читаю памфлет.

Конечно, игра нелепа, но я без неё не дам.

Мимо нежности —
сразу дальше,
друг друга ровняя на грани
между искренностью и фальшью.

— А дальше что?
— Я не знаю..

А дальше дым бьёт по лёгким обнимая язык на вдохе,
и дальше рукопожатий никогда не зайдём, уж точно.
Эта мысль проста и лжива, и мы, как всегда, не против.

А правда живёт в деталях и здесь она

между

строчек