Аллергия на персики, апельсины и на тебя; очень хочется — но последствия больно жгут, либо сыпь на полрожи, либо глаза горят и на шею как будто наложен жгут.
Так туго дышать — я вызываю такси, приезжаю к тебе и снова на вдохе резь , ты умеешь так странно меня бесить, что хочется целоваться, но ты не лезь; у меня аллергия. в побочках больные сны, на завтрак — двенадцать градусов, закусь — снег, мы ни капли друг в друга не влюблены, мы только играем в игры, которые не для всех,
но не хочу, не играю, мне очень больно, мы на этой ноте прощаемся навсегда я ставлю жирную точку, я ставлю её сегодня.
Где «может быть» = пространство для маневра, где пальцы кружат вальс на чьих-то рёбрах, где вечер загорается и мёдом перетекает в ночь, но тает слишком быстро, где радужки не видно из-за искр, где время растворяется в пространстве, где до истомы хочется остаться…
Мы где угодно будем, кроме «там», по парам будем виться по углам, утопим страсть в канавах лишних драм, и быт в постели третьим ляжет к нам,
Но умоляю помнить — вечер был! глаза горели нежностью любви, стекала в ночь мелодия двоих, туда тропинки юности вели, там тени наших душ, там снег и страсть, туда так страшно больше не попасть,
Я рвусь из нынешнего «здесь» так много лет, Я там, где «может быть» — скорее всего «нет»
Я горела так сильно, как только могла, Фитили — это двадцать четыре моих ребра, Распалялся рассвет, все сильнее сиял — Ты не взял.
Пепелище ласкали ладони весны, Вместо сердца горящий комочек — остыл, Крики стихли и ночь началась длинной в смерть: как могли вы такое не захотеть?
Мне пришлось повзрослеть через страхи и боль, Собирать по кусочкам икону с собой, И понять: ничего не тушили, не жгли
Всего навсего отошли
Я несчастный нарцисс и со мной так нельзя, Я смотрю на себя сквозь чужие глаза, Я чертовски прекрасна, прекрасна назло, Чтобы вас от меня трясло.
Но когда кто угодно отводит свой взгляд, Хор из маленьких жадных моих чертенят Начинает вгрызаться в меня изнутри — Посмотри на себя, посмотри, посмотри!
«Ты убожество, мелкая грязная дрянь» — Они вторят друг другу и им вторю я, Я — ничтожество, скука, я лишняя, пыль
Не смотри, не смотри не смотри!
Ты не смотришь — я рьяно себя изгрызу, Я — несчастная мразь, что забыта внизу — Но твой взгляд подожжет все мои фитили И я снова горю — Смотри.
Тик-так, мне остался буквально такт, и хочу доиграть его грохотом.
я — твой парус, твой красный флаг, будь любезен, прими как факт — обойдусь тебе очень дорого.
Мне так жаль всех голодных псов С клочковатой шерстью без цвета, с глазами ушедших отцов в детское пятое лето, И прибьются они ко мне, Целой стаей у ног прилягут, И каждый из них в сентябре Мне взглядом напомнит папу.
Листья будут мести асфальт, Выпускник опоздает в школу, Кто-то сразу пойдет умирать Даже девочку не потрогав, Мне так жаль их, до стона рук, Во всем теле до страшного стона, Сделать что-либо не могу, Зато чувствую слишком много.
Тучи свьются в один клубок, В темно-синий гигантский шар, Ветер вырвет из них весь ток, (Мне их тоже безмерно жаль) И когда закричит она — Эта богом раздетая осень, В лапах дикого сентября, Своим ржавым многоголосьем, Мы почувствуем все, как страх Нам оближет виски и пальцы, Я зажму эту мразь в руках И не будет Никто Бояться
Я вся медь, я — сопрано, мрак, не забудьте же обо — Мне — остался буквально такт Вам — скорбеть по мне в тишине
Когда будешь опять страдать по сопливым шашням с инфантильными девками, любящими попсу, помни, что им постоянно страшно, и придется выслушивать всё, что они несут.
Ты расскажешь, как мило они боялись, когда грозы и гром разрывали небесный рот, — я напомню, что имитация страхов в девичьем арсенале стопроцентно работает, если ты идиот.
Бесконечно сочувствую страсти к грезящим о погосте, юным безропотным девочкам вроде них,
Ты пытаешься быть хоть немножечко Маяковским, не умея слепых щенят отличать от Брик.
миру, где треть дохода на ЖКХ, треть на лекарства, остальное на акции из пятерочки, и трясущимися ладошками есть на корточках всё что смогли урвать друг у друга из жадных лап, утро миру, где дети не знают пап, где от страха кукожатся люди в один комок, доброе утро мир, а точнее сказать мирок постепенно сходящий с ума по ступенькам в подвал, а дальше просто страшно, безумно страшно, нам очень страшно.
— Мам, я гулять, там ну улице снег идёт! Я получила тройку — физика не моё, мы всем двором шумно лепим снеговика, быстро темнеет,время словно река, дома ждут чай, халва и семейная передача, всем сладких снов, хотя разве бывает слаще?
Дрочит будильник, крик застревает в горле, горе стучится в двери, я ему не открою. страх лезет в окна, с крыши стекает боль, я как в коробке, в которой пылает дно, выбраться можно, только не знаю как. Доброе утро мир и на веки легла рука.
Полнолуние шепчет: «Всё правильно, молодец. наконец-то ты искренне мыслишь, ну наконец перестала противиться знакам, судьбе, богам... »
...мне так жаль, ты не видишь, мам.
Этим глупостям даже боги благоволят, он мешает мне мысли как шуллер колоду карт, превращая её в 36 тузов, я теперь не зову, мам, а просто иду на зов, и дорога прямей и светлее с ним, он уже не мешает по днищу речному ил, и я тоже иначе смотрю вокруг, видя больше из сильных и нежных рук.
Но мне больно немыслимо плакаться тишине, каждым словом мне будто сильнее всё щимит нерв, я бы бросилась в ноги и с криком смешался б стон.
Это он, мама, боже мой, это он.
Ты привидишься мне — в этом плюсы бессоных дней — я рыдаю в ладони, сжимая их всё сильней, и горячие слезы мне щеки секут как сталь.
— Моя девочка, перестань.
Моё сердце окутал цветочный плющ, это ты говоришь: «молодец, Катюш, ты всё сможешь, я верю и счастья вам»
Посмотри, улыбнись, какова постирония; мы бежали, но рок настиг —
всё равно превратились в тупую историю про этих смешных двоих.
Но не в ту, где жрать нечего, мыши в квартире и закадровый громкий ржач, где он про хет-трик в финале турнира и про кожаный,сука,мяч.
И не в ту, где он любит её до безумия трогая монолит, и даже не в ту, где она, в полнолуние, голой в аду стоит, к счастью не в ту, где она в мини юбочке: «здравствуйте, тук-тук-тук» хотя жаль, я могла бы, такая же дурочка, тоже ношу каблук,
только мы превратились в другую историю, про случайных двоих, про тех, кто наивно пытался любовь построить в проекте на ТНТ.
Лицо в трещинах — старость дала пощечину, кашель красит салфетки в алый. Кто-то лысый гнилой и сморщенный смотрит из зеркала в ванной.
Щеки впалые, возраст их лихо порезал; не плоть — а ошмётки женщины. Боль жрёт грудь, я состою из протезов, морщин, сожаления и проплешин.
Боже, вот бы мне снова не было тридцати! Разум ясен и голос тверд, моя кожа — гладь, хоть на полдня бы в молодость погостить — я бы все отдала, только нечего отдавать.
Если б только могла — не прожгла бы себя, как дура, в ту же секунду бросила бы табак, не глатала бы кофе, не лезла в литературу и проверялась бы каждый февраль на рак.
Смерть приходит и привкус крови во рту — невкусно, я лежу комочком в её горсти закрываю глаза от страха, бурлит безумство, открываю и Боже, мне нет еще тридцати.
И голос с отливом меди, горяч и звонок — и целая жизнь для кофе и литературы, улыбка ехидна и вдох мой легок и пара минут свободы — пойдем покурим?
Начинать стихи с обращения — моветон, И, тем не менее, здравствуй, мой дорогой.
Когда солнце оближет закатом верхушки крон — знай, что я где-то в дороге куда-нибудь не домой, обнимаю тебя сквозь город, целую в нос, мне так жаль что не сделалось-не смоглось, мне так жаль, что со школьной ещё скамьи Как бы я ни старалась, мой максимум — это три.
Двойку жалко, четвёрку никак нельзя; из красивого только волосы и глаза, из ума даже страшно сказать... А впрочем — хули тут распинаться, раз ты все равно не хочешь.
Сокращая до смысла: нет чувст и страсти, если встретимся — разойдемся на ноте «здрасьте», мне безмерно плевать, я не гляну через плечо.
вынув мусор из кармана, среди фантиков и крошек, я нашла твои «котенок», зажигалку, две монеты, половинки от жвачек, что так странно непохожи, и дурацкую привычку пересчитывать предметы.
При детальном рассмотреньи у меня в кармане было: «Я люблю тебя, родная», 38 смс-ок, блистеры от Корвалола, чеки за презервативы, два прощания навечно и одно из них до завтра.
Мусор в виде поздравлений с Днем Рожденья, с Новым Годом и билет на электрички до рандомных тихих станций, все попытки быть нужнее для морального урода, превратившиеся вскоре в лишний повод, чтоб расстаться.
«Нихуя себе карманы!» — кто-то скользко ухмыльнется, — я всегда ношу пошире, чтобы рыться там от скуки, впрочем, это было в прошлом, а сегодня встало солнце и я выкинула нахуй этот ворох вместе с курткой.
Отойди от меня, даже не вздумай ко мне притронуться. Ни куска моей нежности не получишь, ни грамма пряности. Стисни свои желтоватые с проседью челюсти и проваливай из моей обители, тебя здесь уже не пестуют.
Тебя здесь когда-то ждали, как глоток свежести в душной комнате,а сейчас мы на «Вы», и уйдите, пожалуйста, Вы всё портите.
Вы — палка в моем колесе, Вы мне якорь и динамит.
Вы грубо щипали мне сердце,оно до сих пор болит.
Мой голос дрожал когда-то, когда-то был шаток шаг, и мои бастионы рушились от Ваших кривых атак, в моём омуте черти вешались, когда Вы касались плеч, во мне были такие скважины, что хрен остановишь течь.
Во мне были такие пробоины — не сердце,а решето, я их затыкала пробками из под сухого Шато, И еле выходив душу после комы от той пальбы, Я хочу сказать что люблю тебя, но увы, мы уже на «Вы»
Эхом в собственной голове Ошалело кипят слова. Слышал в окна удар ветвей? Это я звала. Помнишь щеки царапал дождь, Так слепил алый свет зари, Что по телу скользила дрожь? Не благодари.
Этот пьяный соседский мат, Под балконами детский крик, Бесконечно-сопливый март для тебя, бери.
Ты герой. Ты кремень. Скала. Сердце спрятал в замок из рук. Я так громко тебя звала, Что сломала звук.
Я так ярко тебя звала, Что сломала свет. Темнота,глухота и мгла Проиграли мне. Все равно буду звать на зло, Ощущениями моля.
