ЕГОР СЕННИКОВ

Что мы можем сказать про десятые, кроме того, что они закончились? Инстаграм и крафт, стриминги и тайм-кафе, урбанизм и фестивали варенья, Месси и Роналду, Водолазкин и Юзефович(-и), телеграм-каналы и смерть «цифровой искренности», ныне иноагент раз и ныне иноагент два, вейперы и кальяны, уберизация такси и Москва как ещё-более-центр-всего. Всё это продолжает определять нашу жизнь, но за шесть лет с момента своего календарного окончания у нас будто бы не получилось найти правильного ракурса для описания этого десятилетия. Что уж там говорить, мы даже не подобрали для них точного эпитета. С другой стороны, то, что за тучными нулевыми в истории встанут тёмные двадцатые - не достаточно ли справедливо описывает новейшую историю нашей страны?

Хотя мне очень нравится предыдущий тезис, оставлять десятые без внимания и описания крайне несправедливо. И мне бы хотелось рассказать о них от лица скромных размеров поколения, для которого на это время пришелся тот период юности, когда человек только начинает познавать окружающий мир за пределами панельного микрорайона и принимает действующий на тот момент порядок вещей за стандарт, базу на которой будет выстраиваться всё будущее.

Можно сказать, что каждое поколение воспринимает своё юношество как Аркадию, но, если быть честным в собственных размышлениях, попытавшись рукавом убрать ностальгическую пыль поп-культуры, то какому нормальному мещанину as we are захотелось бы жить в восьмидесятые или девяностые? К тем, чья юность пришлась на это время, как грится, вопросов нет. Нулевые - сытая скука, а вот десятые, да, время уюта и надежды, которую, как мне кажется, всем нам хочется пронести через нынешнее тёмное время во (вполне возможно) кромешные 30-е.

1993

Как и часть основателей «Кенотафа» я родился где-то на самом дне демографической ямы в 1993 году, странное время, чтобы появиться на свет (вернее - принять решение сделать ребёнка) в России. Как только жизнь вынесла меня за пределы возрастно-дифференцированных групп — школы, университета — стало ясно, насколько же вокруг мало моих ровесников, и какое скромное влияние они в целом оказывают на наш мир.

Вероятно поэтому наши эстетические установки были целиком переняты у старших сиблингов, людей родившихся под закат Советского Союза (привет другая часть основателей «Кенотафа»). Им повезло попасть в тот вагон современности, где только формировался язык и правила новых медиа в самом широком смысле - от ЖЖ и лурка до поз для фотографий и стиля одежды. Они сформировали канон и дали времени голос, а мы примкнули. Важное различие между нами одно - для них девяностые были временем, которые они прожили и пронесли в себе, а для нас - это смутные воспоминания детства, навязанное в каком-то смысле прошлое. Слишком много про них оказалось уже снято и написано, проностальгировано. Но помню ли я их на самом деле? Не уверен.

Для нас началом жизни стали тучные нулевые, эпоха повсеместного расширения, когда среди панелек постсоветского города стали появляться масштабные храмы потребления (сейчас уже не производящие особого впечатления своими размерами), интернет перебирался из компьютерных клубов в локальные сети, заграница становилась, если и не доступной, то достижимой, а конец истории в полную силу лился на родную мировую полупериферию, казалось всего что дальше будет только больше ярче сочнее.

Начало десятых будто бы придало этому обилию жизни лёгкую строгость, чувство стиля, 2014 год дал под дых, чтобы не забывали, но быстро позволил выправиться и наверное подготовиться, напрячь себя к новой геополитической реальности безумия, обрушившейся на весь мир в 2020 году.

О блаженных десятых через явления, которые до сих пор являются для меня золотым стандартом жизни и хотелось бы рассказать в этом цикле.

#останин #аркадия_и_беотия

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Это было вчера, но уже история

Издание «Кенотаф», по заветам королевы из «Алисы в Зазеркалье», всегда старается бежать быстро для того, чтобы оставаться на месте. Мы смотрим сразу во множество направлений — и каждый раз стараемся проложить маршрут из самых неожиданных уголков реальности к современности, к бегу времени, который неумолимо движет нас всех куда-то вперед.

Осмыслению времени посвящен и новый цикл издания «Кенотаф», автором которого стал наш друг и товарищ Андрей Останин. Времени совсем недавно скрывшемуся за поворотом — 2010-м годам, которые начинались как время надежд, а в конце влетели в бетонную стену ковидной изоляции. В цикле «Аркадия и Беотия» мы попробуем пристально посмотреть на то, что уже понемногу покрывается патиной, стряхнем пыль со своего первого смартфона и прислушаемся к шуму моря.

Читатель, кажется это время шумит за бортом.

Мы начинаем.

#останин #аркадия_и_беотия

Прощай, легенда

https://www.youtube.com/watch?v=lcOxhH8N3Bo

У меня какой-то такой период душевного упадка, что в нем очень тяжело дается самого разного рода коммуникация с кем-то, кроме близких и друзей. То ли нет желания, то ли накопилось усталости и стресса, то ли еще что.

Иногда из-за этого злюсь на себя, что не пишу сюда больше и чаще; что только репощу собственные тексты из других мест, а в своем канале как будто бы не хочется высказываться, а хочется прятаться. С другой стороны, каналу этому 10 лет и периоды тут бывали разные. Бурная активность сменялась затишьем, посты на исторические темы сменялись размышлениями о кино и жизни; в общем, сочтем, что вот такой сейчас период. Тучи развеются, задуют новые ветра. Увидим еще небо в алмазах!

Но из этого состояния надо как-то выбираться, поэтому у меня две своеобразных рекомендации.

1. Рекомендация первая — если вдруг ваша судьба сложилась так, что вы сейчас в Белграде, то приходите сюда завтра вечером посмотреть великий фильм Алехандро Ходоровски "Священная гора" с моим скромным комментарием перед и после фильма. Кровь, тело, тонны символов, чье значение разгадывать и приятно, и бессмысленно — и ощущение приподнятости и пустоты после фильма. Заходите, если хотите повидаться!

А если вам этого мало — то заглядывайте в субботу в кофейню Polje — там вечером покажу не менее великий фильм "Третий человек" и немного поговорю о послевоенной Вене.

2. Рекомендация вторая — с восторгом прослушал на днях курс Алексея Крайковского на Арзамасе, который посвящен истории maritime empire Романовых, морском проекте Романовых — это невероятно интересная, почти детективно-авантюрная история о попытке строительства морской индустрии в России в 18 веке, со шпионской историей про попытку воспроизвести голландскую систему засолки соли, про кулинарную власть, про Архангельск, про неудачные попытки китобойного промысла при Петре и про то, почему устрицы так пришлись ко двору членам Великого посольства.

Отдельно впечатлил рассказ о том, когда уже при Екатерине 2 государство решило спросить самих поморов, почему они не занимаются китобойным промыслом, они объяснили, что все они теоретически могут бить китов не хуже, чем голландцы, но есть несколько факторов, которые влияют на то, почему они заниматься этим не хотят

И факторы эти оказались предельно конкретными. В России не было системы страховки рисков и судов; выход из Архангельска на Шпицберген был возможен только поздней весной и летом, что приводило к тому, что экспедиция высаживалась на берегу летом, когда нет китов и надо ждать до следующей зимы-весны, в то время как у голландцев была возможность по Гольфстриму выходить зимой и возвращаться уже к лету с уловом - следовательно оборачиваемость капитала был гораздо выше. Кроме того в России не было достаточно удобных способов привлечения капитала на такие проекты, в то время как в Голландии они были. Поэтому поморам бить китов было экономически не выгодно — из этого нельзя было построить бизнес.

В общем, очень рекомендую — разговоры о селедке и ее судьбе меня развлекли и увлекли.

Конец света в Трансильвании и никаких вампиров: «Континенталь’25» Раду Жуде

Женщина засыпает перед телевизором, сжимая в руках толстый том — румынский перевод великой книги Тони Джадта «Postwar: A History of Europe since 1945». На экране же идет нуар «Объезд» Эдгара Ульмера 1945 года — и главный герой, странствуя по Америке автостопом, как раз обнаруживает себя в машине с трупом. Он понимает, что стоит ему обратиться в полицию, как его сразу же обвинят в убийстве. Перед ним встает сложный моральный выбор.

Символическая перегруженность довольно типична для румынского режиссера Раду Жуде. Его фильмы последнего времени — с цветистыми и длинными названиями, — обычно перенасыщены отсылками, мрачным депрессивным юмором, лихо смешивают низкое и высокое. Они барочно избыточны, переполнены сталкивающимися друг с другом образами и заставляют страдать и смеяться одновременно.

Но все они об одном — в каждом из них Жуде пытается поймать и описать то странное время, в котором мы живем.

«Континенталь’25» — шаг в том же направлении, но сделанный другими методами. Как будто режиссер решил показать, что он может быть минималистично прямолинеен. Короткое и загадочное название, айфонная бедность изображения, сюжет, который можно пересказать парой фраз.

Жуде, как никто другой, умеет называть вещи своими именами. Но для нашей эпохи даже у него не нашлось одного слова.

И начинается фильм почти как анекдот о конце света: бездомный идет через парк аниматронных динозавров в Клуж-Напоке. Бездомный матерится себе под нос и собирает бутылки. Бродит по городу, ест полученную в шелтере еду. Он живет в бойлерной большого дома, но впереди зима. А в дверь к нему уже стучится полиция, пришедшая выселять его из его жалкого убежища — дом будет сносить немецкая компания, чтобы выстроить на его месте люксовый отель.

Перед нами трагикомедия о поиске способа разрешиться от морального бремени. Бездомный решает уйти из жизни на своих условиях. А судебный пристав — женщина, что спала у телевизора в обнимку с томиком Джадта — чувствует свою вину и мучается.

Трансильванская Клуж-Напока предстает местом, в котором дышит напряжением сплетение линий времени. Пожилые венгры размышляют о румынах, которые «в 1918 году отжали Трансильванию и все развалили, колхозаны». Мэр города красит урны и вывески в цвета румынского флага, но параллельно завозит шри-ланкийцев, чтобы они работали водителями автобусов. Полицейские, скрывшие лица за масками, получают удовольствие от возможности припугнуть того, кто слабее. Чиновники безучастно перебирают бумажки, курьер смотрит на телефоне видео с дронов на передовой.

За дверями благополучных домов шумит социальная буря, но все, что могут сделать горожане — это донатить со счета мобильного телефона на десяток благотворительных инициатив и надеяться, что этого будет достаточно. Бывшие сотрудники секуритате превратились в преуспевающих девелоперов. А компания с названием, заимствованным у Роберта Музиля, застраивает окраины постсоциалистического-постгабсбургского мира однотипным жильем.

Главная героиня — венгерка по национальности — бродит по этому миру как человек из другой эпохи с иным представлением о морали: сама почти динозавр, вымирающий тип. Душевные терзания здесь не в чести. Но она не находит утешения ни в случайном сексе, ни в разговоре с начальником или подругой, ни в беседе со священником. Никто не хочет смотреть в бездну, и каждый лишь предлагает свой вариант эскапизма.

Этот — наш — мир находится в состоянии распада, причем причины, которые его вызвали, проще описать словами «все это», чем определить и назвать. «Все это» — смесь из ресентимента и цинизма, национализма и жестокости, социальной беспощадности, моральной деградации и рассеяния внимания. И еще чего-то, что уловить не получается.

В конце героиня находит свой выход. Не героический, но рабочий: махнув рукой на все, решает жить, пока живется.

Впереди — долгая дорога на греческий курорт.

Может быть, он называется Аркадия?

#сенников #рецензии_на_кенотафе

Важное объявление — стрим состоится, но пройдет в субботу 11 июля в 16:00 по Мск!

Все остальное — в силе.

А просто жить

В очередном тексте цикла «Времена года» резидент издания «Кенотаф» Егор Сенников пристально всматривается в медленную весну 1941 года. Не желавшая начинаться весна, то обрушивала на людей снежные бураны, то вдруг ласкала солнцем. Не было в той весне ощущения скорого конца всего, ощущения неправимости. А была жизнь - упрямая, порой тяжелая, часто веселая. А еще было царство воды и распутицы. Холодный Первомай в Ленинграде, июньский сплин, экзамены и сладкий аромат цветущей черемухи.

Российский март — это не пора раннего цветения, о нет. Это зима. Умирающая, издыхающая почерневшими сугробами и первыми оттепелями, но это всё ещё тот суровый сезон, когда всё пространство подчинено снегу, ветру, льду и воде. Обещания скорого потепления могут раздаваться щедро — и тут же природа берёт свои слова обратно, наваливая ещё снега.

Весна 1941 года в Советском Союзе была очень разной, и всё же кое-что общее у этого сезона было — если оставить за скобками совсем южные и приморские зоны, где сезон жил по другому календарю. Весна всё никак не могла начаться. Шаг вперёд — два шага назад; и вот уже заметены только оттаявшие дороги, намеченные планы летят к чёрту, и опять жди тепла, выходя на весенний буран.

Где-то и вовсе нет никакой весны — вялая, неуверенная в себе зима вдруг переходит уже в лето; сегодня деревья с зелёной листвой заносит снегом или градом, а завтра уже солнце жарит вовсю и стремительно высушивает лужи. Словом, есть такая неустойчивая болезненность в российской весне, которая требует от человека терпения. Если лето — это подарок за пережитую зиму; да, время тяжёлого труда, но всё же тот небольшой идиллический период, в котором легко себя чувствовать живым, то весна — это путешествие, в котором ты никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом.

И хотя сегодня мы смотрим на ту весну с печальным послезнанием, в тот момент она не казалась какой-то особенной, странной или необычной. Весна как весна. Здесь опасно увлекаться поиском очень ярких грозных предзнаменований в те несколько месяцев. Не стоит вытаскивать из писательских закромов стереотипы вроде «то была последняя весна мирного времени» — хотя так оно и было, но люди, её проживавшие об этом не знали. Как не стоит и думать, что всё в воздухе дышало уверенностью в скором начале войны. О ней говорили, многие её боялись — но по-настоящему никто не верил, что через несколько недель начнётся невиданная буря. Или не хотели верить.

А просто жили.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ.

#сенников #времена_года_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

В наших закромах мы нашли последние экземпляры фотокниги о Лёне Ё***том. Спешите заказать — следующих тиражей не будет!

Леонид (Е***нутый) Николаев (1983—2015) — один из самых заметных участников питерской фракции арт-группы «Война», сменивший в конце нулевых скучную жизнь офисного работника на безбашенные акции и перформансы.

За два года с «Войной» художник успел организовать организовать шесть акций, после чего ушел в подполье и несколько лет жил по поддельным документам и под другим именем.

Под одной обложкой мы собрали ранее не публиковавшийся архив фотографий Юлии Лисняк о безумных десятых Петербурга — время надежд и смелых мечтаний о другом мире, который казался возможен.

ЗАКАЗАТЬ

Очередной стрим — уже на следующей неделе!

В новом стриме во вторник 7 июля в 19:00 Мск поговорим с писательницей Алисой Кусти о ее книге «Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярева», которую выпускает издательство Individuum.

Для меня эта книга открывалась как детектив с совершенно поразительными вводными. Сад? На Соловках? В тот момент, когда Соловки уже были лагерем? Как это вообще возможно — что посреди несвободы лагерного быта вдруг возникает дендрарий, то есть место, как будто бы противоречащее всему, что здесь вокруг?

И чем дальше я читал, тем сильнее становилось странное чувство: мне было все интереснее, все грустнее и все тревожнее. Книга Алисы Кусти рассказывает о человеке, чья биография сама похожа на карту исчезнувшего мира: Бразилия, Остров Пасхи, Батуми, Ленинград, Соловки, экспедиции, сады, растения. XX век то раскрывается как пространство мечты, то мгновенно превращается в машину по стиранию памяти.

Поговорим о судьбе Дегтярева, о мире, в котором он жил, о его бесконечных путешествиях, о том, как можно восстановить такую биографию, когда от человека остается не так уж и много. Мы пойдем по заросшему саду, где все время будем находить новые улики.

Обсудим, как собиралась эта книга, что было самым трудным в поиске, как документальное исследование превращается в расследование, почему история Дегтярева оставляет такое необычное послевкусие — немного печальное, немного восторженное, немного тревожное — и как сама Алиса сегодня воспринимает судьбу своего героя.

И, конечно, ответим на вопросы зрителей!

И подписывайтесь на канал — перевалили за 500 подписчиков и продолжаем движение к первой тысяче!

«Декалог» как диалог: о «коротких» фильмах Кшиштофа Кесьлевского

К 85-летию со дня рождения Кшиштофа Кесьлевского Егор Сенников рассказывает, как самый амбициозный проект польского режиссера родился из отчаяния, разочарования в политике и документалистике — из чувства, что общество больше себя не слышит.

https://seance.ru/blog/dekalog-kak-dialog/

«Декалог», «Короткий фильм об убийстве» и «Короткий фильм о любви» стали не религиозной проповедью и не политическим памфлетом, а попыткой заново начать разговор в эпоху всеобщего недоверия.

Оба «Коротких фильма» в июле выходят в отечественный прокат усилиями @veretenofilms. Пропускать, понятное дело, недопустимо.

У Гостиного двора в 1991 году.

И да, друзья, "Расходящиеся тропы" доступны и на Яндекс Книгах — как в текстовом, так и в аудио варианте (книгу я читаю там сам). Так что не пропустите — лучший вариант для спокойного летнего чтения. Не скажу, что легкого, но точно занимательного.

Книга нашего ДОРОГОГО БРАТА Егора Сенникова "Очерки России XX века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался" — в лонг-листе премии "Просветитель".

Между прочим, весной разыгрывали её для вас (и может ещё разыграем).

Также конечно — привет нашим Свидетелям из издания Individuum.