Конец света в Трансильвании и никаких вампиров: «Континенталь’25» Раду Жуде

Женщина засыпает перед телевизором, сжимая в руках толстый том — румынский перевод великой книги Тони Джадта «Postwar: A History of Europe since 1945». На экране же идет нуар «Объезд» Эдгара Ульмера 1945 года — и главный герой, странствуя по Америке автостопом, как раз обнаруживает себя в машине с трупом. Он понимает, что стоит ему обратиться в полицию, как его сразу же обвинят в убийстве. Перед ним встает сложный моральный выбор.

Символическая перегруженность довольно типична для румынского режиссера Раду Жуде. Его фильмы последнего времени — с цветистыми и длинными названиями, — обычно перенасыщены отсылками, мрачным депрессивным юмором, лихо смешивают низкое и высокое. Они барочно избыточны, переполнены сталкивающимися друг с другом образами и заставляют страдать и смеяться одновременно.

Но все они об одном — в каждом из них Жуде пытается поймать и описать то странное время, в котором мы живем.

«Континенталь’25» — шаг в том же направлении, но сделанный другими методами. Как будто режиссер решил показать, что он может быть минималистично прямолинеен. Короткое и загадочное название, айфонная бедность изображения, сюжет, который можно пересказать парой фраз.

Жуде, как никто другой, умеет называть вещи своими именами. Но для нашей эпохи даже у него не нашлось одного слова.

И начинается фильм почти как анекдот о конце света: бездомный идет через парк аниматронных динозавров в Клуж-Напоке. Бездомный матерится себе под нос и собирает бутылки. Бродит по городу, ест полученную в шелтере еду. Он живет в бойлерной большого дома, но впереди зима. А в дверь к нему уже стучится полиция, пришедшая выселять его из его жалкого убежища — дом будет сносить немецкая компания, чтобы выстроить на его месте люксовый отель.

Перед нами трагикомедия о поиске способа разрешиться от морального бремени. Бездомный решает уйти из жизни на своих условиях. А судебный пристав — женщина, что спала у телевизора в обнимку с томиком Джадта — чувствует свою вину и мучается.

Трансильванская Клуж-Напока предстает местом, в котором дышит напряжением сплетение линий времени. Пожилые венгры размышляют о румынах, которые «в 1918 году отжали Трансильванию и все развалили, колхозаны». Мэр города красит урны и вывески в цвета румынского флага, но параллельно завозит шри-ланкийцев, чтобы они работали водителями автобусов. Полицейские, скрывшие лица за масками, получают удовольствие от возможности припугнуть того, кто слабее. Чиновники безучастно перебирают бумажки, курьер смотрит на телефоне видео с дронов на передовой.

За дверями благополучных домов шумит социальная буря, но все, что могут сделать горожане — это донатить со счета мобильного телефона на десяток благотворительных инициатив и надеяться, что этого будет достаточно. Бывшие сотрудники секуритате превратились в преуспевающих девелоперов. А компания с названием, заимствованным у Роберта Музиля, застраивает окраины постсоциалистического-постгабсбургского мира однотипным жильем.

Главная героиня — венгерка по национальности — бродит по этому миру как человек из другой эпохи с иным представлением о морали: сама почти динозавр, вымирающий тип. Душевные терзания здесь не в чести. Но она не находит утешения ни в случайном сексе, ни в разговоре с начальником или подругой, ни в беседе со священником. Никто не хочет смотреть в бездну, и каждый лишь предлагает свой вариант эскапизма.

Этот — наш — мир находится в состоянии распада, причем причины, которые его вызвали, проще описать словами «все это», чем определить и назвать. «Все это» — смесь из ресентимента и цинизма, национализма и жестокости, социальной беспощадности, моральной деградации и рассеяния внимания. И еще чего-то, что уловить не получается.

В конце героиня находит свой выход. Не героический, но рабочий: махнув рукой на все, решает жить, пока живется.

Впереди — долгая дорога на греческий курорт.

Может быть, он называется Аркадия?

#сенников #рецензии_на_кенотафе