«У существующей системы нет собственного языка»

Часть I

За активным обсуждением текущих социально-политических процессов часто проглядывает фундаментальная проблема: то, что воспринимается как идеология, зачастую является экстраполяцией моделей развития общества, сформулированных более 30 лет назад. Руководитель Центра фундаментальной социологии, профессор факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ Александр Филиппов @A_F_Filippov рассуждает о кризисе самоописания системы и о том, почему у существующего порядка нет собственного языка, способного оправдать текущее положение дел.

Язык, который устарел

Ни у кого из футуристов прошлого не было научного прогноза, связанного с тем, что мы переживаем в последние тридцать пять лет. Когда создавалась эта программа, был образ будущего – возникающих на обломках СССР самостоятельных государств, каждое из которых будет жить лучше без «имперского груза». И на основе этого принимались решения.

Результаты этих решений мы знаем из истории других континентальных империй. Это укрепление авторитарных режимов власти в новых государствах и войны, неизбежно возникающие на бывших внутренних границах империи.

Должно было пройти больше тридцати лет, чтобы понятие империи как-то робко (я говорю о науке, не об идеологии) вернулось, но без понимания того, какие проблемы это несет. Проблема реставрации империи не может быть решена за счет агрессивного, националистически мотивированного империализма. Потому что империя не так устроена, она не может быть, на мой взгляд, просто восстановлена, и не может принять вид огромного национального государства.

Но не только с имперским языком есть проблемы. Устаревание условно либерального языка, принимаемого за идеологию максимальных экономических свобод, связано с тем, что этот язык просто неадекватен реальности. Но у существующей системы нет и собственного языка. Нет идейного ресурса, который позволил бы выстроить последовательную картину настоящего, продолжая которую, мы получили бы удовлетворительное и в чем-то альтернативное будущее.

Кризис социального прогнозирования

Сама озабоченность образом будущего – самостоятельный социальный факт первостепенной важности. Это своего рода рефлексивность: общество, бьющееся в клетке «пролонгированного настоящего», пытается выскочить из нее и взглянуть на себя со стороны. Почему оно это делает? Потому что прогнозы уже несколько раз серьезно обманывали людей.

Практически накануне изобретения автомобиля шли разговоры о том, что все улицы Парижа скоро будут просто завалены навозом, ведь конный транспорт был основным. Советский футуролог Игорь Васильевич Бестужев-Лада хорошо понимал, что предвидение радикально иного будущего невозможно. И он занимался скорее исследованием тенденций настоящего.

Будущее как пролонгированное настоящее

На мой взгляд, даже продуманное в духе утопии или антиутопии будущее – это то же самое настоящее. У первых технических фантастов, которые говорили о прогрессе науки и техники, мы получаем абсолютно то же общество, в котором они жили, с дополнениями в виде последствий использования новой техники.

Из последних фантастов, которые меня на эту мысль натолкнули, – достаточно модная книга китайца Лю Цысиня «Задача трех тел». Несмотря на все немыслимые технологические перемены, мы понимаем: социальная структура общества осталась во многом неизменной.

Поэтому образ будущего сегодня – это действительно будущее настоящее. Как в прогнозах погоды: чтобы знать, что будет завтра, достаточно сегодня посмотреть в окно.

Полная версия статьи

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»