Эммануэль Левинас:
Но тогда следует мыслить Деяние не как видимое движение некой основы, в конце концов остающейся самотождественной, подобно энергии, пребывающей равной себе при всех изменениях. Не следует также мыслить его как технику, посредством известной негативности сводящей чужой мир к миру, чья инаковость обратилась в мою идею. Обе эти концепции продолжают утверждать бытие как тождественное себе и сводят его фундаментальное событие к мышлению, являющемуся — таков неизгладимый урок идеализма — мышлением о себе, мышлением о мышлении.Но на самом деле радикально мыслимое Деяние — это движение Самотождественного к Другому, никогда не возвращающееся к Самотождественному.Мы хотели бы противопоставить мифу об Одиссее, возвращающемся на Итаку, историю Авраама, навсегда покидающего свою родину ради еще незнакомой земли и даже запрещающего слуге привозить своего сына в эту точку исхода.
Продуманное до конца Деяние требует радикальной щедрости Самотождественного, идущего в деянии к Другому. Следовательно, оно требует неблагодарностиДругого. Благодарность была бы как развозвращениемдвижения к своему истоку. Но, с другой стороны. Деяние отличается от игры или чистой траты. Это не чистый проигрыш, ему недостаточно утверждать окруженную ничто идентичность Самотождественного. Деяние — не чистое обретение достоинств и не чистый нигилизм. Ведь подобно тому, кто охотится за достоинствами, нигилист, при видимой безосновности своего действия, сразу делает себя самоцелью. Таким образом, Деяние — это связь с Другим, задевающая его, хотя он этого и не обнаруживает. Она намечается вне мрачного упоения крахом и утешений, посредством которых Ницше определяет религию.
Но уход без возврата, не устремленный, тем не менее, в пустоту, утратил бы и свою абсолютную доброту, если бы деяние искало награды в виде немедленного триумфа и с нетерпением ждало победы своего дела. Одностороннее движение обернулось бы обоюдностью. Сталкиваясь со своим началом и концом, деяние свелось бы к подсчету убытков и прибылей, к счетным операциям. Оно подчинилось бы мышлению. Одностороннее движение возможно лишь при наличии терпения; последнее, доведенное до конца, означает, что действующий субъект отказывается быть современником завершения своего дела. действует, не достигая земли обетованной.
Будущее, ради которого свершается деяние, должно заранее полагаться как безразличное к моей смерти. Деяние, отличающееся от игры и расчета одновременно, — это бытие-к-по-ту-сторону-моей-смерти. Терпение заключается для действующего лица не в том, чтобы обмануть щедрость, обретая время личного бессмертия.Отказаться быть свидетелем триумфа своего творения значит одержать эту победу во времени без меня, быть направленным на этот мир без меня, на время за горизонтом моего времени. Эсхатология без надежды для себя, или освобождение от моего времени.
Бытие для времени без меня, бытие для времени после моего времени, для будущего по ту сторону знаменитого «бытия-к-смерти», бытие-к-после-моей-смерти — «Пусть будущее и самые отдаленные вещи станут правилом всех дней настоящего» — это не банальное мышление, экстраполирующее собственную длительность, а переход к времени Другого. Следует ли называть вечностью то, что делает такой переход возможным? Но, быть может, возможность жертвы доводит этот переход до конца, открывая небезобидный характер подобной экстраполяции: бытие-к-смерти ради бытия-к-тому-что-после-меня.
