Эммануэль Левинас:

Но тогда следует мыслить Деяние не как видимое движение некой основы, в конце концов остающейся самотождественной, подобно энер­гии, пребывающей равной себе при всех изменениях. Не следует также мыслить его как технику, посредством известной негативности сводящей чужой мир к миру, чья инаковость обратилась в мою идею. Обе эти кон­цепции продолжают утверждать бытие как тождественное себе и сводят его фундаментальное событие к мышлению, являющемуся — таков не­изгладимый урок идеализма — мышлением о себе, мышлением о мыш­лении.Но на самом деле радикально мыслимое Деяние — это движение Са­мотождественного к Другому, никогда не возвращающееся к Самотожде­ственному.Мы хотели бы противопоставить мифу об Одиссее, возвраща­ющемся на Итаку, историю Авраама, навсегда покидающего свою роди­ну ради еще незнакомой земли и даже запрещающего слуге привозить своего сына в эту точку исхода.

Продуманное до конца Деяние требует радикальной щедрости Само­тождественного, идущего в деянии к Другому. Следовательно, оно тре­бует неблагодарностиДругого. Благодарность была бы как развозвраще­ниемдвижения к своему истоку. Но, с другой стороны. Деяние отличает­ся от игры или чистой траты. Это не чистый проигрыш, ему недостаточ­но утверждать окруженную ничто идентичность Самотождественного. Деяние — не чистое обретение достоинств и не чистый нигилизм. Ведь подобно тому, кто охотится за достоинствами, нигилист, при видимой безосновности своего действия, сразу делает себя самоцелью. Таким об­разом, Деяние — это связь с Другим, задевающая его, хотя он этого и не обнаруживает. Она намечается вне мрачного упоения крахом и утешений, посредством которых Ницше определяет религию.

Но уход без возврата, не устремленный, тем не менее, в пустоту, ут­ратил бы и свою абсолютную доброту, если бы деяние искало награды в виде немедленного триумфа и с нетерпением ждало победы своего дела. Одностороннее движение обернулось бы обоюдностью. Сталкиваясь со своим началом и концом, деяние свелось бы к подсчету убытков и при­былей, к счетным операциям. Оно подчинилось бы мышлению. Односто­роннее движение возможно лишь при наличии терпения; последнее, до­веденное до конца, означает, что действующий субъект отказывается быть современником завершения своего дела. действует, не достигая земли обетованной.

Будущее, ради которого свершается деяние, должно заранее полагать­ся как безразличное к моей смерти. Деяние, отличающееся от игры и рас­чета одновременно, — это бытие-к-по-ту-сторону-моей-смерти. Терпе­ние заключается для действующего лица не в том, чтобы обмануть щед­рость, обретая время личного бессмертия.Отказаться быть свидетелем три­умфа своего творения значит одержать эту победу во времени без меня, быть направленным на этот мир без меня, на время за горизонтом моего времени. Эсхатология без надежды для себя, или освобождение от моего времени.

Бытие для времени без меня, бытие для времени после моего време­ни, для будущего по ту сторону знаменитого «бытия-к-смерти», бытие-к-после-моей-смерти — «Пусть будущее и самые отдаленные вещи ста­нут правилом всех дней настоящего» — это не банальное мышление, эк­страполирующее собственную длительность, а переход к времени Друго­го. Следует ли называть вечностью то, что делает такой переход возмож­ным? Но, быть может, возможность жертвы доводит этот переход до кон­ца, открывая небезобидный характер подобной экстраполяции: бытие-к-смерти ради бытия-к-тому-что-после-меня.